Тишина с утра
Феликс проснулся в тишине. Не в той уютной, где пульс замирает и хочется спрятаться под одеяло, а в гнетущей — как перед штормом. Комната была полутёмной, с едва заметным светом, пробивающимся через щель между занавесками. Он лежал, прижав колени к груди, свернувшись в ту позу, в которой почему-то чувствовал себя безопаснее.
Воздух был затхлый. Пахло несвежим бельём, ночной пылью и чем-то ещё — страхом, тревогой, одиночеством. Он не знал, сколько времени прошло. На телефоне — ничего. Ни от Минхо, ни от Джисона. Ни от кого.
Феликс поднялся, накинул на себя старый растянутый свитер и вышел из комнаты. Пол поскрипывал под ногами. Кухня встретила его серым светом, тишиной и пустым чайником. На столе лежала записка: «Буду поздно. Папа с утра куда-то ушёл. Не выходи, ладно?»
Подпись была корявой, будто мать писала её наспех. И это было хуже всего. Даже она боялась.
Он включил чайник. На автомате. Взял кружку. Насыпал чай. Вода закипела — слишком быстро. Руки дрожали, и он чуть не обжёгся, наливая.
Он сел. Долго смотрел в чашку. Пар поднимался лениво, как мысли в голове. Пусто. Минхо не пришёл. Не позвонил. Не объяснился.
Он вспомнил, как брат вчера кричал. Как хлопнул дверью. Как его лицо исказилось в гневе. Словно в тот миг Феликс больше не был братом — просто помехой. Лишним. Тяжёлым.
— Я не должен был говорить... — прошептал он. — Не должен был спорить. Нужно было просто промолчать.
Слёзы подступили неожиданно. Он вцепился в край стола, ногти впились в дерево. Грудь сжалась. Он встал, пошёл в ванную, включил кран и стал смотреть, как вода течёт. Монотонно. Не думая.
Он снова стал тем маленьким мальчиком, что прятался в шкафу, когда отец кричал. Тем, кто боялся сделать шаг, чтобы не разозлить. Тем, кого можно было поломать словом.
— Нельзя плакать, — шептал он сам себе. — Всё хорошо. Всё нормально. Всё нормально. Всё нормально.
Он вышел на улицу ближе к полудню. В старых кедах, без цели. Просто чтобы не сидеть в тишине. Плевать, что скажет мать. Плевать, если вернётся отец.
На улице было жарко. Машины проносились мимо, пыль поднималась с тротуаров. Но он шёл. Медленно. Остановился у лавки, сел.
Из наушников играло что-то спокойное, но слова не доходили. Всё внутри было ватным. Оцепенелым. Только сердце билось — и каждый удар отзывался где-то в горле.
Феликс посмотрел на небо.
— Мин… — сказал он почти беззвучно. — Ты же вернёшься, да?
Никто не ответил.