Зов северной луны

— Ну и зачем мы сюда пришли?

Вопрос дался Ноирин с трудом. До этого она старательно расправлялась с тремя порциями желе из лавандового гриба, которое было невероятно вкусным и так же невероятно противно липло к зубам, губам и языку. Не помог даже холодный зелёный чай из фляги Шивана — он лишь разбавил сладость, но не смыл её, и Ноирин пришлось хорошенько откашляться, чтобы прочистить горло.

За то время, что она наслаждалась десертом, ничего вокруг не замечая, Шиван, занудно рассуждая про вред сладкого и напоминая, что «от такого сахара зубы выпадут раньше, чем она станет взрослой», вывел её из своего сада и с загадочным видом остановился у высоких белых ворот.

— Как это зачем? — переспросил он. — Я же ещё утром сказал, что нам сюда нужно. Ты что, не слушала?

— Не нам! — рявкнула Ноирин. — А тебе! Я к вашим клановым делам никакого отношения не имею! Я вообще не должна здесь находиться!

Она громко чихнула, почувствовав сильный запах снежных лилий. Из-за забора доносился звон лязгающих мечей, за которым следовали испуганные вскрики и неуверенные аплодисменты.

— Юный господин победил! — объявил чей-то голос, полный подобострастного восхищения. — Трижды! Трижды подряд!

Шиван почесал нос.

— Надо поторопиться. Он не любит, когда опаздывают. Может даже разозлиться, а это никому не нужно.

— Кто? — испугалась Ноирин. — Байхан?

— Его сегодня нет, — лукаво отозвался друг. — Да и вряд ли бы глава заявился на тренировочную площадку в середине дня, чтобы смотреть, как кто-то упражняется с мечом. У него и без этого забот хватает. Пойдём уже! И перестань трястись!..

Тренировочная площадка, окружённая высокими каменными стенами, оказалась настолько просторной, что на ней вполне мог уместиться личный генеральский батальон вместе с лошадьми и повозками. Песок на земле был утрамбован до твёрдости камня, а по краям стояли оружейные подставки, на которых поблёскивали разложенные в идеальном порядке мечи, копья и щиты.

Рассматривать всё это великолепие Ноирин не стала. Опустив голову, она уставилась на свою старую юбку, практически полностью покрытую заплатками, и стиснула зубы.

— Доброго дня! — сердечно поздоровался с кем-то Шиван. — Всё готово, как мы договаривались?

— В противном случае я бы тебя не позвал, — буркнул его собеседник.

Осторожно, стараясь не привлекать внимания, Ноирин взглянула на запылённые сапоги, плотные серые штаны, обнажённую юношескую грудь, руки, покрытые шрамами — и застыла, не в силах отвести взгляд. Судя по многозначительному, чуть насмешливому прищуру, Нэйхан заметил её робкий интерес, но, к счастью, ничего по этому поводу не сказал.

— Ну, раз готово, то позволь мне забрать то, что мне нужно, — весело произнёс Шиван.

Коротко кивнув, Нэйхан направился к одной из нескольких дверей, ведущих в дом. Ноирин, чувствуя себя неловко, отошла к одной из оружейных подставок. В отполированном до зеркального блеска лезвии одного из мечей отразились её пунцовые щёки и облако непослушных, выбившихся из причёски волос, и она поспешно отвернулась, чтобы не смотреть на дурацкое выражение своего лица.

Неподалёку, у другого конца длинной подставки, сбились в кучку клановые служанки в одинаковых серых платьях и белых передниках. Они что-то горячо обсуждали, позабыв обо всех обязанностях, громко хихикали, дёргали друг друга за рукава и юбки, и их смех, звонкий и беззаботный, разносился по площадке. Они даже не пытались говорить тише, и Ноирин, до которой долетало каждое слово, ненамеренно прислушалась к их разговору.

— Ну а ты, Мэли? — спросила одна из них. — Подсматривала за господином Нэйханом во время омовения? Говорят, он никогда не закрывает дверь до конца.

— Ещё чего! — сердито ответила другая и взмахнула тряпкой, которую держала в руках. — У меня и без того дел хватает, чтобы ещё и за ним подглядывать!

— Многое упустила, — заговорщически произнесла её подруга. — Я слышала от Брина, который приносит воду, что у молодого господина... Кое-что очень большое...

Мэли скривилась.

— Ты вообще о чём? Не томи!

— Ну, знаешь, — девушка сделала многозначительную паузу, — молодого господина природа не обделила...

Хихиканье превратилось во взрыв счастливого хохота. Ноирин непонимающе заморгала. Пожилой слуга с седой бородой, который неспешно собирал мечи, выпрямился и рявкнул:

— Постыдились бы такую похабщину при всех обсуждать! И это в клановом-то доме! Да ещё и про племянника самого главы! Вам что, больше нечем заняться?

Девушки на миг замолчали. Та, что лукаво говорила про «что-то большое», подбоченилась и дерзко парировала:

— А что нам ещё обсуждать, уважаемый? Вашу шкатулку с выпавшими зубами? Нет уж, спасибо! Мы лучше про молодого господина поговорим, чем про ваши старческие болячки!

Они принялись пререкаться. Ноирин, оторвавшись от разгорающейся ссоры, повернулась к Шивану, который стоял рядом с задумчивым видом, и тихо, чтобы никто не услышал, сказала:

— Никак в толк не возьму, о чём они говорили. Что там у Нэйхана есть такое большое? И какое им вообще до этого дело? Он же просто человек, как и все.

Неожиданно Шиван издал странный звук, похожий на замаскированный под кашель стон и зажмурился, а его лицо стало багровым от усилия сдержать смех.

— Что такое? — кинулась к нему Ноирин. — Ты в порядке? Тебе плохо?

Отмахнувшись от неё, Шиван нечленораздельно прошептал что-то похожее на «прости, я сейчас», и вылетел за ворота, прижимая ладонь ко рту.

— Куда это он так полетел? — осведомился незаметно подошедший Нэйхан. На его протянутой ладони стоял крошечный глиняный горшок с ярко-голубым, почти светящимся ростком. — И что это у меня такое «большое», о чём все шепчутся?

— Да я сама не очень поняла, — призналась Ноирин. — Они говорили об омовении... И про то, что ты... ну... не обделён.

Нэйхан нахмурился. Спустя полсекунды его глаза расширились, а на бледных щеках проступил лёгкий румянец. Он грубо впихнул горшок в ладони Ноирин и поспешно подтянул сползшие на бёдра штаны. Ноирин, сжав шершавые глиняные бока, вновь подумала о словах служанок и замечании слуги про «похабщину». Мысли, будоражившие её сознание, наконец-то выстроились в стройный ряд, и ответ, за которым она бездумно обратилась к Шивану, стал более чем очевидным.

Пронзительно взвизгнув, Ноирин, сама не понимая зачем, изо всех сил толкнула недоумевающего Нэйхана в грудь, и он, отступив на шаг, с удивлением посмотрел на неё. Затем она, не оглядываясь, прытко помчалась вслед за Шиваном, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Друг, по-прежнему красный, сидел на скамье у ворот клана Вещего лесного голоса, опустив голову. Его пальцы нервно перебирали чётки, а плечи всё ещё вздрагивали от редких смешков.

— На, держи! — Ноирин вручила ему горшок и сердито добавила: — В следующий раз постарайся не бросать меня одну в такой идиотской ситуации! Ты мог бы предупредить меня, что они говорили о... ну... об этом! Всё, я домой!

Шиван понимающе кивнул, и она, помахав ему, поспешила в район бесклановых.

У неё действительно была весомая причина побыстрее вернуться к себе: Нара уехала в соседнее поселение, чтобы заработать немного рун, и отсутствовала уже несколько дней, поэтому Ноирин приходилось самостоятельно ухаживать за отцом, который совсем перестал вставать. Когда же он бодрствовал — в основном по ночам, — то ничего не говорил, зато постоянно хохотал или, наоборот, безумно рыдал, уткнувшись лицом в подушку.

О поездке к лекарям Натобу больше никто не заговаривал. По секрету Шиван рассказал Ноирин, что Мохсен был не единственным заболевшим жителем Интао: Шияо Энь чуть ли не ежедневно посещал дома, где люди с почерневшими конечностями страдали от неизвестной лихорадки, пожирающей их заживо. Совет клана Вещего лесного голоса вынес решение отправить всех хворых в Лэйван, в главную лечебницу, однако по неизвестным причинам поездка пока так и не была организована.

Ноирин быстро научилась понимать, как обращаться с отцом, и днями и ночами, когда Нары не было дома, она ловко переворачивала его обессилевшее тело с боку на бок, не обращая внимания на боль в своих напряжённых мышцах. Благо почти всё время Мохсен проводил во сне, и ей удавалось уйти из дома на несколько часов, чтобы погулять с Шиваном, выполнить несколько простейших запросов, приходящих из Альянса, или просто развеяться, не думая ни о чём.

Пройдя по дорожке, ведущей к крыльцу, Ноирин остановилась, уловив едва различимое движение в кусте пепельной гортензии. Там, в центре широкой паутины, беспомощно трепыхалась крупная розовая бабочка с перламутровым отливом на крыльях. Она отчаянно рвалась из стороны в сторону, но только сильнее увязала в смертельной ловушке. Ноирин вздохнула и безжалостно разорвала паутину. Бабочка взмахнула дрожащими крыльями и, поднявшись в воздух, села ей прямо на нос, щекоча кожу тонкими лапками.

— Ах ты!.. — рассмеялась Ноирин. Бабочка отлетела обратно в цветы и присела на краю порванной паутины. — Давай-ка аккуратнее! Если снова увязнешь, я могу не увидеть, и тогда никто тебя не спасёт.

Она вытерла испачканные перламутровой пыльцой пальцы о юбку, толкнула дверь и вошла в дом.

Мохсен спал, накрытый парой толстых одеял: в последнее время он сильно мёрз, и Наре пришлось забить почти все щели в окнах старыми тряпками и, несмотря на душную летнюю погоду, развести старый, давно не топленный камин, который чадил и потрескивал, наполняя комнату запахом гари. Кашлянув в сгиб локтя, Ноирин подошла к кровати, обмакнула платок в миску с водой, протёрла лоб отцу и аккуратно сняла пропитанные сукровицей и заживляющими мазями повязки с его больной ноги.

Мохсен вздрогнул. Его лицо на мгновение исказилось от боли, но он не проснулся — только тихо застонал. Ноирин, стараясь не дрожать, очистила почерневшую кожу, которая отслаивалась в некоторых местах, вылила на рану полфлакончика бальзама из соцветий яблочного корня и, прикрыв рану чистым отрезом бинта, закрепила его. Когда хриплое дыхание отца выровнялось, она посидела рядом ещё недолго, наблюдая, не изменится ли выражение его лица вновь, а затем ушла в соседнюю комнату, где Нара хранила пустые корзины, постельное бельё и прочие домашние вещи.

На чердаке, проглядывающемся сквозь широкие щели в потолке, завывал ветер. Ноирин перешагнула через жестяной таз, стоящий у входа, и со вздохом опёрлась на подоконник, глядя на начинающее приходить в запустение поле. Справляться с земледельческими обязанностями без Мохсена и его способности управлять водой становилось всё труднее: Нара разрывалась между продажей овощей и фруктов, которые уже никто не хотел покупать, хозяйством, уходом за больным мужем и бесплодной заботой о поле, которое требовало внимания. У Ноирин же всё из рук валилось из-за постоянной усталости, и это вызывало у матери вспышки гнева чаще, чем прежде. Без должного внимания капризные овощи начали быстро увядать и вырождаться, а сорняки, напротив, разрастались с пугающей силой, ухудшая и без того непростую ситуацию, возникшую в семье Хиако.

Однако не тревога за урожай заставила Ноирин окаменеть и покрыться холодной испариной. По полю, принюхиваясь к земле, бродили несколько огромных волков. Двое из них были тёмно-серыми, а третий — коричневым, лохматым, с клоками шерсти, свисающими по бокам. Их глаза, жёлтые и горящие, как угли, были прикованы к дому. «Это волки из Ниевина, — прошелестел внутренний голос. — Они пришли... забрать... того мальчишку... Они чуют его запах».

Ноирин вцепилась ногтями в подоконник. Даже если голос был прав, почему они пришли сюда, к её дому, если Каэда остался в городе, а не здесь? Память услужливо подсунула свежее воспоминание: день назад она случайно столкнулась с Каэдой в Альянсе, и тот, практически целый и невредимый, сразу полез к ней обниматься.

Но что из этого следовало?..

«Лес... близко, — снова заговорил голос. — В стене... дыра. Трое здесь... Трое на юге... Двое на се...»

Ноирин сглотнула слюну, смешанную с кровью: всё то время, что голос растягивал слова, она, сама того не замечая, упорно отдирала зубами заусенец на указательном пальце и в конце концов добилась своего, заработав очередную ранку. Волки, как по команде, разом подняли головы, выстроились в цепочку, и, не сбавляя шага, побежали к дому. Ноирин замерла от страха, но мысль о беспомощном отце быстро привела её в чувство. Она пнула загудевший таз, слетела по лестнице на первый этаж, подпёрла входную дверь трухлявой доской и, беспомощно оглядев прихожую в поисках оружия, схватила облезлую метлу.

Дверь с оглушительным треском слетела с петель, и доска, подпирающая её, за мгновение превратилась в труху, рассыпавшись у её ног. Отпрыгнув назад, Ноирин запуталась в подоле собственной юбки и, не удержав равновесия, рухнула на ступеньки. Метла, так и не сослужившая службу в качестве оружия, выпала из трясущихся рук и покатилась куда-то вбок.

Горячее дыхание обдало лицо Ноирин, будто пар из кипящего котла. Раздалось низкое гортанное рычание, которое ощутимо вибрировало в воздухе, и длинная струйка вязкой слюны, упав ей на лоб, противно стекла вниз по виску. «Волки хорошо чувствуют, где слабые... и больные, — зашипел внутренний голос. — Он хочет... убить... хворого... Он уже выбрал его».

Ноирин съёжилась, вжавшись в ступеньки, и закрыла лицо руками, готовясь к худшему. В ту же секунду её ладони пронзила страшная боль — когти, вонзившиеся в кожу, разорвали её в нескольких местах. Пальцы слиплись от крови, хлынувшей из глубоких ран. Глаза заволокло мутной пеленой, но сквозь неё ей всё же удалось увидеть, как волк, отстранившись, снова занёс лапу для удара.

— Отойди от неё! — закричал кто-то. — Не трогай её! Отойди, кому говорю!

Волк обернулся на звук, и его уши прижались к голове. Воспользовавшись моментом, Ноирин попыталась подняться, но, почти ничего не видя из-за застилающей глаза плёнки, наткнулась на комод, стоящий у стены, и ничком упала рядом с ним.

— Вы зачем сюда пришли?! — закричал человек, который встал между ней и волком. Ноирин с удивлением узнала в нём Каэду. — Какого чёрта вы припёрлись в город? Я же сказал, что ушёл сам!

Волк низко рыкнул.

— Я ушёл сам! — свирепо повторил Каэда. Зверь вторил ему, завывая и поскуливая. — Никто меня не крал! Откуда вы вообще это взяли? И... — Он осёкся. — Сколько-сколько вас здесь? Восемь? Да вы с ума сошли! На конфликт нарываетесь? Да поисковики от Ниевина камня на камне не оставят, если узнают, что вы влезли в город!..

Он говорил что-то ещё, кричал, ругался, угрожал, но Ноирин уже ничего не слышала. Взмахнув окровавленной ладонью в попытке найти опору, она, так и не поднявшись, заползла в узкое пространство между комодом и стеной, надеясь спрятаться. Вещи и очертания тел волка и Каэды растеклись по коридору размытыми кляксами, теряя чёткость. Внутренний голос, всколыхнувшись, пронзительно завопил, и его крик, полный ужаса, ударился о её грудную клетку, и...

Ноирин оказалась во тьме.

Тьме, в которой, помимо неё, возникло нечто, напоминающее женщину, но вряд ли ею являющееся. Она была неестественно худой, с кожей цвета старого пергамента, а её пальцы — длинные, тонкие, паучьи — сжимали всё ещё бьющееся сердце. В её взгляде странным образом сочетались животный, первобытный голод и немой ужас, словно она сама не понимала, что делает, но не могла остановиться. Поднеся сердце к потрескавшимся губам, она с наслаждением впилась в него зубами, оторвала кусок и проглотила его, не жуя.

Ноирин закричала. Изо рта не вырвалось ни звука, но незнакомка, глядя на неё, закричала тоже — и её вопль был похож на вой, перебиваемый хриплым стоном. Разодранное сердце начало меняться — и вдруг превратилось в огромную красную бабочку, обессиленно бьющуюся в серых ладонях. Острые ногти незнакомки впились в алые трепещущие крылья и разорвали их на мелкие кусочки. Прикончив бабочку, девушка на четвереньках поползла куда-то в пустоту, быстро перебирая локтями. Ноирин затошнило, но вместо рвоты из её рта хлынула кровь, и её подкинуло вверх, закружило, завертело, — и кошмар оборвался.

— ...всё... нормально... с ней?..

Это был Каэда. Ноирин, всё ещё дрожащая, слабо потянулась в том направлении, откуда послышались его слова, но снова смогла уцепиться лишь за воздух.

— Остаётся... надеяться... — ответил другой голос.

Кто-то с осторожностью поднял Ноирин с пола и прижал к себе. Шуршащая ткань пощекотала её нос, и она, всё ещё находясь в полузабытьи, негромко, почти рефлекторно, чихнула, так и не открыв глаз. Человек, который держал её, с облегчением рассмеялся.

— Думаю, всё будет нормально... Осталось... раны мазью... и хорошо.

— Понял, — неожиданно чётко ответил Каэда. — Сделаем, не волнуйся. Я принесу воды и чистые тряпки.

Человек хмыкнул.

— А на тебя можно положиться... Даже после всего этого... Кто бы мог подумать.

Ноирин почувствовала, что её опустили на что-то мягкое, и это ощущение было таким приятным, что она наконец попыталась открыть слипшиеся веки. Образы, встреченные ею в пустоте, растворились без остатка вместе со страхом, но головокружение, наоборот, усилилось, и пошевелить кистями рук оказалось мучительно больно: они были туго перевязаны чистыми бинтами, от которых исходил резковатый — и уже крайне опостылевший — запах заживляющей мази.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Каэда, придвигая деревянный табурет поближе к тахте, на которой она лежала. — Ладошки не болят? Много крови потеряла, но мы остановили.

— Нет... — прохрипела Ноирин. — Вроде нет... Только голова кружится.

— Ну, отлично. — Каэда виновато улыбнулся. — Я тут посижу немного, пока поисковики моих собратьев по городу вылавливают.

— А где они?

— Тех, что сюда вломились, прогнали мой братишка и тот мужик в капюшоне. Хорошо хоть не убили никого! И то спасибо скажи, что они успели вовремя.

— Подожди. — Ноирин поморщилась. Пересохший язык шевелился еле-еле, и каждое слово давалось ей с усилием. — Давай... с начала. Ты тут откуда вообще взялся?

Каэда вздохнул.

— Ладно... Слушай.

Выслушав историю, Ноирин, невзирая на острую боль и невозможность сжать кулаки, захотела от души стукнуть Каэду по голове. Он признался, что шёл за ней от самого кланового района, выследив её ещё у ворот, и долго, больше часа, торчал под окнами, переминаясь с ноги на ногу и раздумывая о том, как напроситься в гости и, по его словам, «весело провести вечерок». Волков, пришедших со стороны леса, привлёк его запах, но Каэда, заметив их первым, побежал на другой конец двора и спрятался в старой яме с прелой травой, надеясь, что его не найдут. Он рассчитывал, что собратьев это собьёт с толку и они уйдут, однако он не подозревал, что в доме находится глубоко больной человек, чьи страдания подействовали на волков, как аромат лёгкой добычи.

— Это никак не проконтролируешь, — пояснил Каэда. — Избавление от слабых у нас в крови. Ну, точнее... — Он смутился и отвёл взгляд. — Не у всех нас, а у тех, кто уже не может быть мужьями и полностью перевоплотились в волков. Они уже не люди, они — звери, и они чувствуют только запах добычи.

— Подожди... Я ничего не соображаю. Какими мужьями? Что за... — Ноирин запнулась, не зная, как сформулировать вопрос.

— Да у нас это... — Он замялся. — В общем... Мальчишек растят только для того, чтобы дети рождались. Для размножения, смекаешь? А когда они уже надоедают или стареют, приходит их время обращаться в волков. Я потому и свалил оттуда, что мне недолго осталось — они уже начали поглядывать на меня, — а тварью быть не хочу... И ты это, в общем, извини, что так получилось! Отец твой в порядке, мы его с «капюшоном» сразу проверили, он просто спит. Ты не беспокойся.

— Извинения приняты, — устало проговорила Ноирин. — А братишка твой — он?..

Каэда поднялся, подошёл к окну, раскрыл шторы и лениво, одним движением ладони, прогнал жирную зелёную муху, которая бестолково билась о стекло.

— Командир твой, Гаэль. У нас матери разные, а отец один. Помер уже лет так восемь назад, если не больше... Точно не помню, я был мелким. Мамаша, когда он умер, меня за шкирку взяла и обратно в Ниевин умотала, к своим. Там нас, правда, поначалу не слишком охотно приняли — матушка же оттуда сбежала, а потом вернулась, да ещё со мной, выблядком. Вождю это не понравилось. Но выгонять нас никто не стал, потому что мать умела уговаривать. Вот так и жили. Недавно матушка от лихорадки убралась, так что я теперь совсем один.

Одурев от количества новой невероятной информации, Ноирин засучила ногами, пытаясь хоть как-то выразить своё замешательство, и воскликнула:

— Да быть не может! Ты и Гаэль — братья? Ни за что в жизни не поверю! Почему он с тобой тогда так грубо обошёлся, что ты аж в отбивную превратился?

— Потому что он терпеть меня не может! — буркнул Каэда. — Кто ж захочет дружбу водить с тем, из-за кого его семья рухнула? Он считает, что я проклят, что из-за меня его отец ушёл из семьи. Я ему только за то благодарен, что он меня не прибил тогда в лесу, а в город притащил и сдал стражникам, а не перерезал глотку. Он-то думал, что может меня в шпионаже обвинить и в тюрьму надолго запрятать, да судьи ваши его на смех подняли и отпустили! И мне, считай, повезло — не пришлось придумывать, как сюда пролезть, чтобы встретиться с тобой! Хотя вон собратья мои без проблем справились, стражники ваши, видать, не за всем уследить могут!..

Он продолжил недовольно бубнить что-то про своё племя, охрану Интао и Гаэля, но Ноирин его уже не слушала. Одна мысль, которая мучила её с самого начала, не давала ей покоя.

— Капюшон! — настойчиво перебила она. — Кто он?

— Как кто? — удивился Каэда. — А ты не знаешь? Он тебя так ощупывал, когда проверял раны, что я сразу понял: вы тра...

— А ну замолчи! — со всей силы, на которую была способна, прикрикнула Ноирин. — Как тебе не стыдно такое говорить! Ты вообще о чём думаешь?

Каэда фыркнул и тут же с опаской посмотрел в окно, будто что-то учуяв.

— Кажись, мамаша твоя идёт. Она уже у калитки. Так что мне пора! Не хватало ещё и от неё по роже получить — сегодня уже достаточно приключений выпало на мою задницу...

Он помахал ей на прощание и, проворно, как ящерица, метнулся в кухню, расположенную прямо напротив гостиной, где ловко забрался на подоконник, чудом не сшибив стоящие на нём цветочные горшки с геранью, и был таков. За окном затрещали кусты, и его кудрявая голова, на миг показавшись между крупных белых бутонов, вновь скрылась из виду, растворившись в зелени.

— Прославленные боги! — раздался снаружи голос Нары. — Что случилось с нашей дверью?

Не ответив, Ноирин просто обняла подушку и спрятала в ней лицо, чтобы не видеть гнева матери и не слышать её криков. Розовая бабочка, которую она так и не заметила, сделав прощальный круг над цветами, поднялась высоко в вечернее небо и, слившись с серебряным кругом полной луны, растворилась в сгущающейся темноте.