Глава двадцать шестая. Крах твердыни белых
Александр
Тишина давит.
Холод усиливается.
Пустота заглатывает.
А боль... Она душит.
Кажется, я умираю. Все способы смерти, которые я только перепробовал, разом обваливаются на меня. Я тону, захлёбываясь в бессилии. Кричу внутри, падая во тьму. Отсекаю руку, сжавшись от страха. Перерезаю вены, закрыв глаза, чтобы не видеть тёмно-алую лужу крови, где отражаются синие глаза. Такие же, как у царя.
Он лишь обходит тело Велимира, не выказывая ни единой эмоции. С кончика кинжала стекают капли крови, отсчитывающие время, продолжающее своё течение.
Внутри что-то снова обрывается и летит вниз, ко дну, и там теряется. Внутри колотится крик, и я не понимаю, вырывается он на свободу или продолжает звенеть глубоко у меня внутри. Воздуха не хватает. Почему? Почему мне нечем дышать?
– Одной проблемой меньше, – протягивает царь, наконец взглянув на тело Велимира. – Признаться, я думал, избавиться от него будет сложнее. А это оказалось очень даже легко.
Меня мутит.
– Замолчи... – шепчу я, смотря лишь на кровавое пятно, расплывающееся под Велимиром.
– Что? Тебя не слышно, щенок.
– Замолчи! – срываюсь я на крик. Горло першит, во рту стоит привкус крови и горечи, а язык едва шевелится. – Очень даже легко?! Как только можно говорить так о человеческой жизни?! Ты... ты чудовище. Хуже любой нечисти.
Он лишил меня всего. Спокойной и счастливой жизни с мамой, отправил в этот гребаный Орден, гори он ярким пламенем. Он играл моей жизнью – тем, что от неё осталось. День изо дня продумывал изощрённые способы, как бы меня прикончить, зная, что я пытаюсь сделать то же самое на протяжении нескольких лет. Из-за него погибла четверть населения Соколинска, в том числе мои друзья и мама. Всё моё существование было спланированной игрой, где я выступал в роли главного шута на потеху постановщику – царю. А теперь он убил Велимира Тузова. Человека, который стал мне другом.
По щекам катится что-то мокрое и колючее, обжигающее кожу и размывающее мир вокруг. Почему-то я не могу остановить это. Почему-то я над этим не властен. Почему-то эти колющие капли продолжают стекать к подбородку, не останавливаясь ни на миг.
– Саша... – тихо зовёт меня Ру, когда я поднимаюсь с колен, слегка покачиваясь от удара молнии. Не слушая стража и его тихую мольбу, я хватаюсь за его крест и дёргаю за шнурок, срывая его. Ру реагирует лишь немым изумлением, явно будучи всё ещё ошеломлённым смертью Велимира. Но его скорбь так и остаётся таковой, когда моя перерастает в гнев, что взрывается внутри, оставляя после мокрых капель лишь сухость и жжение в глазах. Царь глядит на меня, и его лицо остаётся ледяным и равнодушным. Но это пока. Скоро оно исказится в боли.
Быстрая молитва пролетает в голове, и с рук срывается горячая плеть огня. Пламя летит прямо в царя, но тот даже не отходит ни на шаг дальше, а лишь выставляет ладонь вперёд, отбивая удар воздушной защитой. Искры падают на пол и стены, вспыхивая мелкими острыми языками жара. Я уже и забыл, что в руках царь сжимает мой крест. Пользуется молитвами он умело, даже в нитях не нуждается. Но связался он с таким же.
Огонь скачет с моих рук быстрыми и мощными всполохами, но все атаки Ясноликий отражает или перенаправляет на меня, а уже я их перекидываю в стороны или захватываю, вновь отправляя в свою цель. Происходящее только забавляет царя, меня – злит, а Ру всё это настораживает. Он пытается дозваться до меня, но его свистящий голос утопает в треске пламени, что повсюду полыхает янтарным жаром. Всё теряется в пламенных вспышках, но царя я вижу отчётливо. Тот тоже не сводит с меня взгляд единственного глаза, в котором отражаются красные языки, пляшущие повсюду. Я бы с удовольствием лишил царя оставшегося глаза, но хочу видеть, как жизнь погаснет в этом ненавистном взгляде раз и навсегда, как в нём заиграет страх и замрёт там навеки.
Воздух наполняется удушающим дымом, но никто из нас не останавливается. Искры пляшут, пытаясь достигнуть противника, но в последний момент тухнут или прыгают в сторону, касаясь стен. Глаза слезятся от чёрного дыма, царю тоже становится не по себе. Но если я не боюсь сгореть заживо и умереть от удушья, то Мечислав вряд ли обладает такой привилегией.
– Саша... – кашляет Ру, и только сейчас я мельком оборачиваюсь к нему. Тот едва держится на ногах, прикрывая рот и нос рукавом. – Надо.. Кхе-кхе... Ухо...кхе...дить... Пожалуйста!
Точно. Если я сейчас не остановлюсь, погибнет ещё один человек, что мне дорог. Или хотя бы был когда-то близок.
Мысленно чертыхнувшись, кидаю в царя новый заряд пламени, надеясь, что это его отвлечёт, а сам бросаюсь к Ру, помогая ему устоять на ногах, и подхожу к окну. Если я его открою, то огонь только сильнее возгорится, но другого выхода у нас нет. К тому же через окно можно сбежать.
Из-за дыма, что застилает глаза и забивается в ноздри, не могу нащупать створки или хотя бы выбить стекло. Ру тем временем только хуже: он безвольно повис у меня на спине. Стоит мне подобраться к окну, как меня отбрасывает ударной волной к стене, и я больно ударяюсь об горящую поверхность. Огонь перебрасывается мне на кафтан, и я даже не пытаюсь его сбить, ибо в этом нет никакого смысла. Огонь вспыхивает с новым рвением, точно им управляет сила, которую я пока не вижу. Из-за пелены пламени и дыма не вижу Ру. Огонь плотным кольцом сгруппировывается вокруг меня, не давая шагнуть ни вперёд, ни назад.
– Убей обоих. Демидов, – сквозь огненный треск я различаю знакомый голос, заходящийся в кашле, – всё равно воскреснет.
Крест выскальзывает из рук и теряется в языках огня, чьи яркие всполохи точно по чьему-то велению двигаются прямо на меня, облепляя и окружая. Средь огня и дыма я различию иссечённое шрамами лицо.
Рылов.
Он-то и управляет огнём.
Огня становится всё больше и больше, я по-прежнему не вижу ни Ру, ни тело погибшего Велимира. Огонь лижет кожу, оставляя крупные пузырящиеся волдыри. Захожусь в кашле, но всё равно пытаюсь продвинуться через огонь, чьи языки с удовольствием пляшут на мне.
– Саша! – Поначалу я даже не узнаю голос Ру, что охрип и звучит как жалкий скрип. Его руки обхватывают меня, пока я чуть не задавливаю стража своим телом. – Нужно... уходить.
– Я ещё... ещё не отомстил за... за Велимира, – кашляю я.
– Он бы не хотел, чтобы ты выбрал... такой путь...
– Велимир... Его тело...
– Мы... – Ру заходится в кашле. – Ничем ему не поможем.
Я должен что-то сделать. Должен помочь Ру, не дать ему погибнуть. Должен не дать уйти царю безнаказанным. Должен...
Но всё потеряно. Огонь полностью распространился по стенам моего кабинета. Всё тщетно. Я ничего не могу, кроме как бесконечно кашлять от дыма и медленно ожидать очередного прихода смерти. Её холод вновь коснётся меня, а спустя какое-то время я очнусь живым, но буду во власти царя. А Ру погибнет. Ему смерть не предоставит второй шанс.
Голова кружится, в ушах звенит. Волосы прилипают ко лбу, кожа пузырится, покрываясь ожогами. Будь при мне крест, я бы отогнал огонь, вобрал бы в себя или хотя бы приуменьшил его жар, чтобы помочь Ру спастись. Но сейчас я не могу и этого. Святые не ответят без креста.
Мёртвые никогда не помогут живым.
Но я смело могу отнести себя к неживым.
К тому же по словам той, кому я безукоризненно верю, святым не нужен какой-либо знак, чтобы быть рядом. Поэтому я делаю единственное, что могу.
Я молюсь.
Молюсь каждому святому. Молюсь с яростью, со злостью, с безнадёгой. Молитва переходит на слабый шёпот, но огонь заглушает его. Произношу имя каждого мученика, обращаюсь к ним с мольбой, чтобы огонь охватил всю эту проклятую крепость и добрался до царя, покарав того.
И вот, когда мои глаза уже закатываются, полыхающие стены охватывает рябь, что мигом меня пробуждает. Окна лопаются, разбиваясь вдребезги, со всех сторон слышен звон и треск. Пламя разрастается с новой силой, но на этот раз уходит дальше от меня и Ру, приближаясь к Рылову, безуспешно пытающемся взять контроль на себя. Кажется, он что-то кричит, но его слова теряются средь многочисленных звуков. С потолка сыпется пыль, главнокомандующий спешно уходит, но огонь гонится за ним, превратившись в тонкую змеевидную ленту.
Рылов пытается сбежать, но пламя, переняв мою ярость, догоняет, лезвием пронзая его насквозь. Изо рта второго главнокомандующего вырывается хриплое бульканье, и он замолкает навеки. Языки пламени лижут всю крепость: и снаружи, и внутри, доходя даже до полигона.
Странно. Огонь ведь был так далеко.
Кое-как встаю и поднимаю Ру. Дым от огня больше не душит меня, но Ру в сознание не приходит. Его грудь едва заметно вздымается, а руки почернели из-за пламени. Пол под нами трескается, унося вниз. По потолку идут трещины, и он обваливается крупными кусками. Стены дрожат и трескаются, падая и разбиваясь.
Когда обломки потолка и куски стен летят на меня и Ру, мне хочется одного: чтобы они нас не трогали. И точно по моему велению, вокруг нас возникает купол, на который и валится куча обломков, оставляя нас целыми и невредимыми.
Крепость идёт крахом. Какая-то сила неведомым мне образом разрушает её, уничтожает, превращает в пыль и обломки, что у меня под ногами. Тяжело дышу, падая на колени. Всё тело наливается чем-то тяжёлым, будто я вот-вот упаду в такой же обморок, когда умираю. Кажется, люди называют это усталостью.
– Саша?.. – слабо произносит Ру. – Что произошло?
Купол над нами пропадает, и картина происходящего открывается в своём кошмаре.
Повсюду обломки, под которыми виднеются чьи-то неподвижные руки или ноги. Огонь тускнеет, но мелкие всполохи всё ещё пляшут на обвалившихся стенах. От самой крепости ничего не осталось. Лишь синий флаг с серебристым крестом грязным и ненужным платком валяется среди разрухи. И среди всего этого горит священный алтарь, чьи символы покрываются обугленной тьмой.
Поднимаюсь с колен, идя вперёд и немного покачиваясь. Ру следует за мной, но я останавливаю его поднятой рукой и даже не поворачиваюсь к нему:
– Уходи из Великомира. Беги из него так далеко, как только можешь. Найди сестру или возвращайся в Талор.
– Но Саша...
– Я Александр, – сухим тоном поправляю. – Мне плевать, можешь ты произнести это или нет. Лучше вообще забудь меня.
– Но... Алескан... Алистеда... – Ру запинается, но не смеет сделать шаг навстречу мне. – Я не оставлю тебя!
– Оставишь. Считай это последним приказом.
Ру не идёт за мной, когда я медленно выхожу из разрушенной крепости, а остаётся среди обломков. А может, повернул в другую сторону и пустился в бег, прислушавшись ко мне. Мне плевать, что с ним будет.
– Баюн, – шепчу я, вновь упав на колени. – Баюн, ты нужен мне.
Ничего не происходит. Никто не появляется передо мной. Я ударяю кулаком по земле, и на костяшках пальцев остаётся кровь.
– Баюн, твою кошачью мать, явись сейчас же! Я твой грёбаный хозяин, ты обязан мне подчиняться!
– Ой-ой, р-разор-рался тут, – протягивает мурчащий голос у меня за спиной. Я оборачиваюсь, и Баюн одаривает меня удивлённым взглядом, которым и обводит всё то, что осталось от крепости. – Мама моя р-родная... Ты чего натвор-рил тут?
– Перенеси меня, – велю я, поднимаясь. – Перенеси меня отсюда как можно дальше.
– Нет, я, конечно, говор-рил тому стар-рому пню, что этим его Ор-рден и кончит, но не думал, что так скор-ро...
– Баюн, перенеси меня.
– Ай? – Он поворачивает голову ко мне. – Я пр-ришёл к тебе с др-ругого конца стр-раны, силушек у меня мало...
– Быстро. Перенеси. Меня.
Кот вздыхает.
– Ох, опасно это, – сетует он. – Но Нави ты всё р-равно чужд, Соловушка.
– Так ты знал? Знал всё это время?
– Все духи знают. Все боги ведают. Одни людишки не сообр-ражают, как и во все вр-ремена.
– Какого хрена ты мне об этом не говорил?!
– Да ты и не спрашивал, – справедливо отвечает дух. – Ладно, пер-ремещу я тебя, но куда сам не знаю, сил уже нет. Возможно, ты после этого будешь кр-ровью истекать, но...
– Заживёт, – отрезаю я.
Кот подходит ко мне, обернув хвост вокруг моей шеи. Перед глазами мелькает вспышка, а уже в следующий миг я падаю лицом вниз в колючий и холодный снег.
– Котяра, какого лешего?!