Колыбельная тьмы мертвецов

Александр

– Прошу извинить меня за опоздание, – непринуждённым тоном говорю я, растворяя двери главного зала, и уверенным шагом вхожу под удивлённые взгляды стражей.

– Капитан Демидов, – нарушает воцарившееся молчание царь, встречая меня холодной улыбкой. – Рад, что ты к нам присоединился. Мы только начали, поэтому важного ты не пропустил.

Я занимаю место рядом с Тузовым, который, кажется, еле держится, чтобы не прикончить меня на месте за безрассудство. Стоящие рядом со мной стражи, едва слышно перешёптываются, и суть их обсуждений доходит до меня лишь тогда, когда Велимир тихо спрашивает, практически не раскрывая рта:

– Ты выпил перед собранием?

– Для храбрости, – невинным шёпотом говорю я.

Так и знал, что половину кваса следовало оставить на потом. Теперь же от меня разит хмелем за версту, и выглядит так, будто я явился на собрание, где меня уже и не ждали, пьяным. Лучшего появления и придумать нельзя.

– Как я погляжу, Орден не может похвастаться многочисленностью последователей, – царь возвращается к собранию. – Стражей становится всё меньше и меньше с каждым годом: одни гибнут, другие оставляют службу в силу возраста и потерянных конечностей, третьи и вовсе бегут.

– Дезертиров и десятка не насчитается, – перебивает его Велимир замечанием. – Стражи добровольно уходят, так как понимают, что не выдерживают службу.

– И чем это отличается от позорного трусливого бегства? – царь только усмехается. – Добровольный уход только показывает некоторым стражам, что их трусость не понесёт за собой кару.

– Получается, трусость – это желание сохранить собственную жизнь? – уточняю я.

– Это желание оставить свою родину на растерзание. Чем меньше служащих, тем слабее силы Ордена. Главнокомандующий Богдан Рылов любезно предоставил мне список добровольно ушедших стражей. За последний год их около двадцати. Я даже не говорю о кадетах, что покинули отборочные, даже не дожидаясь их начала, – единственный глаз пронзительно-синего цвета уставляется на меня. – Если учитывать и тех, кто прошёл испытание, но сбежал до посвящения, то Орден потерял двадцать семь стражей, пригодных к борьбе.

Я едва не смеюсь:

– Пригодных к борьбе? Всемилостивейший государь, во время отборочных я лишь открыл правду перед излишне самоуверенными юнцами. Не моя вина, что они неожиданно поумнели и выбрали путь, где можно прожить несколько десятков более-менее счастливых лет. И даже если бы их мозги не встали на место, половина из них откинулась бы ещё на первом задании, просто не сумев справиться со страхом. Другой половине бы повезло больше: они бы сдохли на втором задании из-за того же страха. Поэтому Орден ничего не потерял. Давая возможность добровольно покинуть Орден, мы делаем то, чем и занимаются стражи на протяжении ста лет: спасаем жизни.

– В обмен на жизни других людей, капитан. Нечисти всё больше, стражей – меньше. Стражников попросту не хватает на задания, не все получают необходимую помощь. И насколько мне известно, стражей отправляют на задания в парах. Иногда даже целый отряд занимается одним делом.

– Отправлять стражей в одиночку – слишком рискованно, – говорит один из генералов, чью фамилию я не помню.

– Именно, – соглашается Тузов. – Мы не можем рисковать стражами, поэтому и делим их на группы, чтобы в случае чего они смогли выстоять. Это необходимая мера, Всемилостивейший государь.

– Необходимой мерой является и наказание дезертиров.

– Они не дезертиры... – начинает было Велимир, но его бесцеремонно прерывает Рылов:

– На посвящение стражи приносят клятву верности Ордену. Покидая же службу из-за страха, они только порочат честь святых.

Многие согласно кивают и встают на сторону царя и главнокомандующего Рылого. В их словах есть доля правды, но всё же они упускают одну важную деталь: служение в Ордене добровольно. Клятва действительно даётся, и она крайне важна, но в случае ухода из службы она не нарушается, а лишь заканчивается.

– Нужно начинать с малого, Велимир, – мягко говорит царь, пытаясь донести свою правду до главнокомандующего. – Кара не будет крайне жестокой, но она покажет стражам важность их избранного пути.

– Прекрасный вариант. Страх перед нечистью по сравнению с тем ужасом, что начнут испытывать стражи перед людьми, превратится в сущий пустяк, – замечаю я.

Взгляды всех присутствующих одновременно обращаются в мою сторону.

– Ты верно мыслишь, капитан, – подмечает царь. – Всё же люди, сражающийся с нечистью, гораздо опаснее самой нечисти. Кстати о ней, – говорит он, точно вспоминает о чём-то важном и неотложном. – Солнце теперь не вредит тварям, а значит, нужно усилить патрули. И это ещё один довод, чтобы избавиться от дезертирства.

Теперь уже большинство стражей верят, что служащие, решившие всё же сохранить свою жизнь, – это дезертиры, а не обычные люди, которым, как и всем, свойственен страх. Те же, кто всё же против, предусмотрительно помалкивает, поняв, что уже всё решено. Один лишь Велимир пытается вставить слово, но все его попытки тонут в шуме, состоящем из предложений для наказаний.

Мысль царя приходится многим по душе: теперь стражи увидели в страхе не врага, а союзника, с чьей помощью можно управлять другими служащими.

– Поведение нечисти изменилось с того странного случая, произведшего с кадетами. Александр, – царь произносит моё имя так, точно пытается докопаться до самой сути меня, открыть каждую мою тайну и прочесть её, как раскрытый свиток, – помнится, твой отряд занимается этим. Как ведётся дело?

– Нацэ и Рудова не нашли никаких зацепок, – ровным тоном сообщаю я. – Пепел намекает на свору нечисти, причём чрезмерно свирепую.

– А что насчёт выжившей девушки? Она ведь в твоём отряде.

– Намекаете на её причастность?

– Вовсе нет. Но всё же я должен узнать, что из себя представляет эта девушка. – Уже хочу ответить, но царь поворачивается в сторону главнокомандующего Зыбина, который, вероятней всего, всё это время думал лишь о том, когда это собрание уже закончится. – Всеволод, ты был её наставником. Что можешь сказать об Анне Алконостовой?

Царь произносит имя Ани так, будто говорит не о девушке, а о вещице, что принадлежит ему и находится в его власти. Точно так же он говорил в первую нашу встречу. Теперь же при обращении ко мне его тон иной: фальшивый, порой усмехающийся, вежливый, холодный и несущий явную угрозу. Его голос по-прежнему сладок и бархатен, но слова обладают пронзающей точностью. Вот и сейчас, говоря об Ане, царь словно бы подчёркивает, что её жизнь и судьба по мановению руки окажутся в его руках. Только Ани здесь нет, поэтому я быстро понимаю, что угроза предназначена для моих ушей.

– Она неуправляема, – говорит Зыбин, поглаживая пышные усы. – Постоянно ввязывалась в споры, не могла усидеть спокойно, вечно высказывала свои недовольства. Девка она дурная, вбила себе в голову много чуши. Считает себя сильнее и лучше каждого, думает, что достойна большего, чем ей дали. Неблагодарная она. Ещё и строила из себя не пойми что, требовала особого отношения...

– То есть обычного человеческого отношения, где девушку не считают усладой для глаз, хранительницей быта и трофеем для мужчины? Это то особое отношение, которое она требовала? Даже интересно, кто вас так обидел, – насмешливо вскидываю брови. – Но, главнокомандующий, в чём-то вы всё же на удивление правы. Она неуправляема. Упрямая настолько, что аж зубы сводит. И в этом её сила. У неё есть принципы, которые она не предаст даже под угрозой собственной смерти. Это многое говорит о ней, как и человеке, так и о страже. – Ненадолго замолкаю, ожидая возможных возражений, но тишина затягивается, и я смело продолжаю: – И я ни за что не поверю, что она хоть как-то причастна к убийству кадетов.

– А кто, если не она?! – возмущённо вопрошает Зыбин таким тоном, точно его мнение единственное и не может быть оспорено. – Я эту девку знаю лет пять, и все года своего обучения она ненавидела парней, что так храбро пали!

– У ненависти всегда есть причины, даже у самой мелкой и незначительной. Главнокомандующий, вам известно, почему Аня Алконостова питала неприязнь к своим товарищам по учёбе? – интересуется царь.

Зыбин открывает было рот, но тут же захлопывает, то ли не зная, что сказать, то ли намеренно умалчивая.

– Причины мне неизвестны, – наконец говорит главнокомандующий, отмахиваясь от чего-то неважного и не имеющего никакого отношения к делу. Скрещиваю руки на груди, сжимая кулаки, чтобы хоть как-то удержать гнев, вырывающийся из клетки. – Но точно не что-то серьёзное. К тому же как ты, капитан, объяснишь, что она единственная, кто выжил? Да и нашли её без единой раны! И эта девка смеет утверждать, что ничего не помнит! Здесь всё ясно, как белый день!

Спокойно выдыхаю и поднимаю взгляд на красное лицо Зыбина:

– Единственное, что мне ясно, так это то, что по отношению к стражнице Алконостовой у вас личная неприязнь. И будьте добры, не называйте её девкой, не то я потеряю к вам даже мнимое уважение.

– Да как ты смеешь!..

– Прошу, успокойтесь, – царь примирительно выставляет руки в стороны, словно отделяя меня подальше от Зыбина, чьё круглое лицо наливается багряной краской при виде моей нахальной улыбки. – Капитан, я согласен с некоторыми словами главнокомандующего. Как объяснить то, что кадеты были убиты ужаснейшим образом, когда девушка осталась цела?

К вопросу царя присоединяются и другие стражи:

– Вот именно, ни царапины даже, когда на остальных и живого места нет!

– А ещё утверждает, что ничего не помнит! Будто другие поверят в эту чушь!

– Её не было рядом, когда произошло убийство, – бесцветным тоном произношу я, и все разом замолкают, обращая взгляды ко мне и внимательно прислушиваясь. Но выражение лиц стражей одинаково: полное сомнений и недоверия, точно с моих уст слетела наиглупейшая ересь.

– Как это не было?! – гаркает Зыбин так, что до меня чуть не долетает его слюна. – Да её нашли среди других кадетов!

– Почистите уши и поймёте, что именно я говорю. Ани не было рядом в момент смерти кадетов. Она оказалась на месте лишь после их гибели. Главнокомандующий Зыбин, насколько мне известно, вы поручили кадетам задание: разбиться на группы и найти дремлющую нечисть.

О приезде царя и собрании объявили за два дня до этого события. Я знал, что Велимир в жизни не подпустит меня к царю, но я также был уверен, что Ясноликий заинтересуется Аней и её внезапным выживанием в такой запутанной истории. Порой я доверяю Тузову больше, чем самому себе, но всё же что-то заставило меня прийти на собрание и узнать за день до него всё то, что выяснил Ру из собственных наблюдений и рассказа самой Ани.

– Всё так, – цедит Зыбин сквозь сжатые зубы, явно начиная терять терпение.

– А до этого вы забрали у Ани крест, – объявляю я, и меня тут же перебивают стражами вопросами, как это произошло, но всех затыкает Тузов, давая мне продолжить. Круглое лицо Зыбина пылает от злости, что его распирает, даже три подбородка раскаляются до ярко-алого оттенка. Я же криво ухмыляюсь: – В причину вдаваться не буду, сами скажите, зачем, как да почему, ничего не утаивая при этом. Ведь это один из принципов Ордена: правда в словах и помыслах. – Зыбин уже хочет остановить меня очередным визгливым возражением, но я невозмутимо продолжаю: – Вы поставили её в один из отрядов как помощницу. Зная Аню, уверенно могу заявить, что такой расклад её не устроил. Она наверняка решила, что самолично найдёт больше тварей, поэтому отстала от группы, но недалеко. Тут-то всё и случилось. На кадетов напала свора нечисти, Аня услышала крики и бросилась на помощь, как настоящий страж, ибо её охватила паника, из-за чего здравые мысли ушли на второе место, и она даже не подумала, чтобы позвать кого-либо на выручку, а кинулась сама. Застала она не самую приятную картину: двенадцать мёртвых кадетов и куча нечисти, что увидела новую добычу в лице Ани. А дальше у неё случился шок от увиденного, и она упала в обморок, провалявшись в нём три дня и потеряв память.

– Она могла притворяться! – выкрикивает страж из дальнего угла.

– Здесь и ребёнок поймёт, что затея с притворством обречена на провал. Какой смысл притворяться без сознания целых три дня, не имея возможности даже поесть и справить нужду?

– А что насчёт пепла, Александр? – интересуется генерал Никонов. – Он был повсюду, а значит, твари погибли. К тому же девушка была в крови.

– Ну, Аня могла подойти и к самому моменту убийства, и кровь одного или нескольких кадетов попала на неё. С пеплом я не до конца уверен, но одна догадка у меня всё же есть. Аня – верующая. Креста у неё не было, но всё же ей ничего не оставалось, как молиться за свою жизнь.

– Хочешь сказать, нечисть прикончила она? – уточняет царь. – Своей верой?

Орден известен не только стражами, борющимися за жизнь простого люда, но и своей религией, что отлична от веры в богов Великомира. Стражи поклоняются святым – людям с необъяснимыми дарами. Святые жили во время Святочной эры. Не самые лучшие времена, особенно для самих святых, которые известны так же как мученики. И такое название они получили потому, что были убиты разными мучительными способами. Одного утопили, другого повесили, третьего забили насмерть. Такую участь святые получили именно из-за своих сил, чьё появление люди посчитали недобрым знаком и небесной карой.

Основатель Ордена видел в святых именно людей, а не божью кару. Силы мучеников были для него решением беды, обрушившейся на Великомир: нашествие нечисти. Найдя способ, позволяющий получить силу святых, он основал целый Орден, последователи которого посвящают себя по сей день одному делу – борьбе с нечистью.

Уж не знаю, как было в далёком прошлом, но сейчас стражи растеряли свою веру. Верить в святых и покланяться им совсем необязательно, чтобы получить их силу. Достаточно правильно произнести молитву и иметь при себе крест, без которого обращение невозможно. Я в мучеников не верил с самого начала. Для меня они остаются лишь мёртвыми, что даруют мне определённые силы.

Я не верю в мёртвых. Я верю в живых, каким не являюсь уже практически шесть лет.

– У неё не было креста, но я не исключаю эту версию, – неторопливо и задумчиво, но уверенно произношу я, придавая голосу убедительность. – Мы не знаем всех возможностей святых, они могут быть безграничны. Возможно, им и не требуется никакой знак, чтобы услышать обращённые к ним молитвы.

По залу проносятся перешёптывания. Никто не осмеливается оспорить мою версию вслух, громко и перед всеми, на что я и рассчитывал. Если хоть один из стражей возразит, то получится, что он поставит под сомнение всю веру Ордена и самих святых. Поэтому если кто-то и высказывается, то лишь шипящим шёпотом, сливающимся в один неразборчивый шум.

– Александр, – шепчет Тузов. – Ты явно перегнул палку, сынок... Молодец, что девочку защитил, но без креста молитвы бесполезны. Не раз это проверялось...

– Я знаю. Но пусть займутся этим, а не пустыми обвинениями.

Перешёптывания становятся громче, они быстро переходят в яростный спор. Но касается он не святых и моей версии с молитвами, а Ани – одни уже возвели её в герои, а другие всё ещё пытаются доказать, что виновна во всём стражница, при этом не опровергая мою лживую и быстро состряпанную теорию.

Последнее слово остаётся за царём, что всё это время молчал в размышлениях и наконец решил выйти из дум:

– Навряд ли девушка виновна, – произносит он, прерывая горячий спор. – Если её вера настолько велика, что святые услышали её без креста, то Ордену стоит взять это на вооружение. Если стражи смогут уничтожать нечисть одной лишь молитвой, Великомир будет навеки избавлен от этой заразы. Капитан, я могу переговорить с Аней?

Меня точно ошпаривают кипятком изнутри. Под безмолвным сердцем зудит странное чувство, нарастающее с каждым словом, что касается Ани. Особенно, если эти слова принадлежат царю. Вот и сейчас непонятное мне ощущение пульсирует нескончаемой тревогой, что только поднимается, подобно морской волне, когда я смотрю в единственный глаз царя. В его взгляде ни единой эмоции, по которой я мог хотя бы предположить, что он задумал на самом деле. Но я точно знаю одно: я не дам его планам насчёт Ани осуществиться.

– Девочка вымотана, – мягко объясняет Тузов, придя ко мне на помощь. – Всего неделю в Ордене, а на неё столько взвалилось. Сейчас ей нужен отдых.

– Безусловно, – кивает царь, и внутри я облегчённо выдыхаю, но странное чувство, перемешанное со звенящей тревогой, никуда не уходит и даже не проходит хотя бы на самую малость, а только растекается по всему телу, наслаждаясь тем, что ему удалось засесть внутри меня. – Так как неожиданное бодрствование нечисти нам до сих пор неясно, не помешало бы обзавестись мощным союзником. Конечно, эта необходимость может и отпасть, когда твоя теория, капитан, подтвердиться.

– Предлагаете запросить помощи у Рутфура? – уточняет Тузов.

– Если Великомир и падёт, то Рутфур будет первым, кто сыграет на его костях, – отрезает царь. – Мысли шире, главнокомандующий. В Великомире обитают духи, чьё могущество значительно превышает человеческие возможности.

– Всемилостивейший государь, не поймите неправильно, но ведь это абсурд! – высказывается один из генералов. – Духи – наши враги! Это такая же зараза в Великомире, как и нечисть!

– В истории нередки случаи, когда духи вставали на сторону людей.

– Нередки, – соглашается Тузов. – Но всякий раз духи требовали за свою помощь что-то взамен. И неизвестно, сможем ли мы дать желаемое.

– И духи хитры, – вставляю я. – Они могут уверять, что на стороне людей, а когда договор будет исполнен, то вмиг уничтожат тех, кого называли союзниками. Решение одной беды может вылиться в появление другой, более серьёзной и масштабной.

– Мне известны риски, капитан. Как я уже и сказал, к этой мере придётся прибегнуть, только если сил Ордена окажется недостаточно. Пока угроза только наступает. Но долго так не продлится, поэтому мы должны знать заранее, как поступить.

В который раз осознаю, что царь прав, и снова проклинаю себя за такие мысли. Мне не хочется иметь с ним ничего общего: ни мнения, ни цвета глаз, ни крови. Но судьба расставила всё иначе, распорядившись так, чтобы вся картина приносила ей удовольствие и веселье, а меня погребала всё глубже и глубже в нескончаемую пустоту, где воет холод и смеётся тишина.

В настоящее время угроза предстаёт далёкой тенью, что с каждым днём приближается уверенными и значительными шагами. Она не замедляется, а идёт своим темпом – губительным и сокрушающим. Сейчас нечисть может спокойно вылезать из своих нор в светлое время, не страшась лучей солнца. Нападений уже больше, по сравнению с другими месяцами, но это только начало. Скоро до тварей дойдут их новые возможности, которые они пустят в ход, нападая на людей. У стражей даже не будет времени, чтобы отдышаться или глотнуть воды. А если нечисть продолжит сбиваться в стаи, то будут требоваться целые отряды ради защиты лишь одного поселения.

Помощь духа Ордену действительно не помешает. Конечно, до конца избавиться от нечисти проблематично из-за смертников. В конце концов самоубийц меньше не станет. Но уничтожение естественной нечисти точно понизит смертность. И несмотря на эту привлекательную сторону, духам доверять нельзя. Я имел дело с двумя духами, и один хуже другого. Если первый спит и видит, как бы меня прикончить, то второму удалось заставить меня возненавидеть себя, взяв под контроль мой разум.

Ладони едва заметно трясутся, точно снова окрасились чужой кровью.

– Я не предлагаю взять в союзники кровожадного духа, как Сирин, капитан, – говорит царь, заметив дрожь, что пробрала меня. Одёргиваю себя, поняв, что показал слабость и уязвимость. – Людям не раз помогал Рарог25 (25Рарог – дух нейтральный. Людей не трогает, если те его не беспокоят. Это огромный пламенный сокол, и чаще всего его можно увидеть летом. Хотя, это как повезёт, Рарог не особо любит внимание, но если вы увидите в небе пламенную летящую точку, то вполне вероятно, что это именно гордая и благородная птица. Зимой он пропадает неизвестно где, но вряд ли покидает Великомир надолго, всё-таки умеет перемещаться в пространстве. В народе птичку прозвали Рахом, кто-то даже нарекает Страхом, считая её предвестником пожаров и смерти. Я же считаю такое отношение к Рарогу глупым, но понятным. Люди всегда боятся того, что сильнее их. На то они и люди. Но Рарог – милое создание. Помнится, путешествовал я в лесах Великомира зимой да чуть копыта не откинул. И Рарог не только согрел меня, но и поджарил жирного зайца. Думаю, если бы все духи были такими, как эта огненная птичка, а не занозами в одном месте, то мир между ними и людьми был бы возможен. Очень даже выгодный мир. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский).

– Найти его сложно, – качает головой Велимир. – И в такие масштабные дела Рарог вряд ли полезет.

– И всё же попытаться стоит.

В последний раз Рарога видели около тридцати лет назад, и по рассказам очевидцем то была огненная вспышка в небе, что появилась за миг и за то же короткое мгновение исчезла. Известны многие случаи, связанные с птицей: в одних она помогает людям отыскать дорогу домой или выжить в холодный вечер, а в других птица сжигает города и деревни в отместку за охоту, что устроили люди на неё. Учитывая, что духа давно не видно, можно понять, что от людского мира он хочет держаться подальше.

Тем не менее оспорить решение царя никто не осмеливается. Когда же я говорю о том, что может устроить Рарог в худшем случае, на мои опасения отвечают тем, что дух при желании способен также и сжечь Нечистый лес. А огня боится большая часть тварей.

– Также недавно мы обсудили с главнокомандующим Рыловым одну проблему, касательную Ордена и стражей. В кадетские училища поступают всё меньше и меньше, – произносит царь, обводя всех собравшихся стражей взглядом. – Молодые люди не заинтересованы в защите собственной родины. Сейчас начинается набор в училища, поэтому следует как можно скорей ввести призыв.

– Призыв?! – опешив, переспрашивает Тузов. – Не сочтите за грубость, Всемилостивейший государь, но речь идёт о детях! Мы... мы не можем заставлять их служить Ордену! Принятие нашей веры добровольно, мы не навязываем её! А здесь... – от возмущения он начинает даже спотыкаться. – А сейчас вы предлагаете принуждать детей к службе! В первую очередь будут против родители, ибо служение в Ордене опасно для жизни, не каждый готов пойти на такое!

– Призыв давно пора ввести, – вмешивается один из капитанов. – Нынешние дети – это неотёсанные балбесы. Училище быстро покажет, где их место.

– И где же?! На смертном одре?! – вскипает Тузов. – Дети – это не куски мяса. Мы не можем забирать их насильно из семей и делать из них стражей. И ни один родитель не позволит забрать своего ребёнка и возложить на него такую тяжёлую ношу!

– Они научатся дисциплине и будут заниматься благим делом: защитой родной страны.

– Или станут пушечным мясом! Спасение людей за счёт жизней других – это не про Орден Святовита! Служение в нём добровольно, потому что служащие знают: не каждый способен столкнуться с тем, что встречают стражи на своём пути. Каждый сам взвешивает свои силы и понимает, может ли он вынести все ужасы или нет. Призыв превратит служение в Ордене в худшую участь из возможных!

– Велимир, – говорит царь, слегка усмехаясь и обращая на Тузова взор единственного глаза. – Я понимаю, в первую очередь ты думаешь о детях. Но призыв будет касаться не всех. В первое время уж точно. Скажем, только юношей, десять семей с города, две – с деревень и сёл. И, как главнокомандующему, тебе не помешает жёсткости.

– На что вы намекаете, государь? Я смотрю на людей как на людей, а не как на куски мяса, что можно бросить на растерзание зверям, лишь бы добиться желаемого.

– Я ни на что не намекаю, Велимир. Но всё же люди пойдут за тем, кто может отступиться от своих принципов ради блага многих, а не за тем, кто остаётся позади, таща на себе лишний груз.

Против призыва выступаем только я, Тузов и пару стражей, что также находятся под командованием первого главнокомандующего. Но решение принимается не в нашу сторону, и на том собрание заканчивается.

– Велимир... – осторожно произношу я, когда стражи расходятся.

– Быстро уходи, – шипит он. – Не хватало, чтобы он ещё и тебя получил.

Понимаю его и киваю, разворачиваясь спиной и быстрым шагом выметаясь из зала собраний. Царь за мной не идёт, видимо, его задержал Велимир. Неплохо бы покинуть крепость под предлогом задания. И с этими мыслями я направляюсь к конюшням.

Не успеваю я покинуть южное крыло, как меня окликает мальчишеский голос:

– Александр!

Только его не хватало...

Уже поздно делать вид, что я его не услышал, поэтому приходится остановиться. Меня догоняет мальчик лет четырнадцати, одетый в серый кафтан кадета. Его растрёпанные тёмно-русые волосы торчат в разные стороны, а рот чуть приоткрыт в попытке отдышаться,

– У меня не так много времени, Милен. Говори, что надо.

– Ты обещал провести со мной занятие! – на одном вдохе выпаливает Милен. – Чтобы я показал, чему научился; чтобы ты оценил это и понял, что я достоин стать стражем!

– Что-то не припомню, чтобы я давал подобное обещание.

– Ещё как давал! – насупившись, утверждает кадет. – Месяц назад!

– Всё равно не помню. Особенно последнюю часть про «достоин стать стражем». Мы это не раз обсуждали, Милен. Ты даже не закончил первый год в училище...

– Почти закончил! – важно и напыщенно поправляет он. – И я гораздо лучше других кадетов! Я знаю всю нечисть, как её победить, и с зелёными нитями отлично справляюсь! Конечно, я могу управиться и с синими, вот увидишь!

– Не увижу, потому что до синих нитей ты ещё не дорос. И да, твой наставник говорил, что зелёные нити ты нагло спёр.

– Это не так! – горячо восклицает Милен. – Ну, я одолжил на время...

Вздыхаю, качая головой. Милен неисправим.

Когда я только познакомился с Миленом, он был мальчишкой, в чьём сердце бесконечно бился ужас. Он родом из деревни Любино, и три года назад поселение настигла страшная беда в лице милосниц26 и мора, что принесли твари (26Милосницы относятся к редким тварям, но чересчур сильным. О них мало что известно, всё-таки народ они тревожат редко из-за своего вымирания. Несут за собой неизлечимые болезни. Вместо лиц у них пожелтевшие черепа, глаз нет, ходят в чёрных мантиях, сотканных из теней. Могут становиться невидимыми, поэтому сложно их опознать. Но победить милосниц возможно, пусть и трудно. Тварюги эти боятся огня, причём пары искр недостаточно. Пожарище должен быть знатным. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский).

Милена я нашёл в его же избе. Когда я только вошёл, первыми в глаза мне бросились три трупа, лежащие друг на друге. Их кожа посерела из-за болезни и была полна трупными пятнами, глаза – а те были открыты – покрылись мутной пеленой. Запах стоял соответствующий, из избы никто не выходил минимум три дня, а уж тем более не открывал окно. Тела лежали прямо у входа, точно огромные мешки, что забыли вынести из дома. Я уже хотел вынести трупы и сжечь с остальными, чтобы мор не распространялся, как услышал слабый кашель, доносящийся из темноты.

Пройдя внутрь, я наткнулся на исхудавшую женщину, задыхающеюся в хриплом кашле и бездвижно лежащую на ветхой перине. Её щёки впали, глаза практически остекленели, волосы превратились в сухую солому, а лицо покрылось безжизненной серой коркой. Ей оставалось от силы несколько минут.

Я присел рядом и сжал её тонкую руку, напоминавшую высохший и хрупкий цветок.

– Не бойтесь. Смерть не так страшна, – произнёс я, когда женщина из последних сил повернула голову в мою сторону. С её потрескавшихся губ сорвалось лишь одно слово:

– Ми... Милен...

На том она замолчала, и её рука ослабла окончательно. Я же оглядел комнату и наткнулся на маленькую тень, что забилась в угол, обхватив собственные колени. Но взгляд этой тени был точно направлен на умершую женщину, два глаза смотрели сквозь меня, будто я и сам был прозрачной тенью. Встав, я подошёл к тёмному углу, разглядев в тени мальчика с острыми локтями и коленями и большими серо-голубыми глазами, что не моргали, а лишь неотрывно глядели на труп женщины – матери мальчика.

На удивление, мор не коснулся Милена. Он не говорил целую неделю, а затем стал отвечать лишь короткими «да» и «нет». Другие слова от него было не услышать. Его редко удавалось уговорить выпить воду, еду он не принимал совсем. В его глазах плескался ужас, из-за которого Милен не знал спокойного сна. Всякий раз, стоило ему заснуть на мгновение, он тут же вскакивал, тяжело дыша.

Я долгое время успокаивал его и приводил в чувства. Когда милосницы были уничтожены, а деревня спасена, я принял решение взять Милена с собой в Орден. Поначалу он просто помогал стражам, чистил оружия, работал в конюшне. И лишь спустя три месяца после потери всей семьи к Милену вернулся голос, и он смог говорить целыми предложениями.

К тому времени я на свою голову принялся его учить, рассказывал о нечисти, боях, Ордене. Милен расцветал на глазах, и мне открылась другая его сторона: спесивая, гордая, импульсивная, суетливая и вспыльчивая. Он загорелся делом стражей, жадно запоминал информацию и пытался самостоятельно прикончить нечисть.

Теперь в глазах Милена не найти страх. Отныне его место занимает излишняя самоуверенность в собственных силах. Осведомлённость в делах Ордена привела Милена к тому, что он решил, будто и сам достоин стать стражем в юном возрасте. Он не раз говорил мне об этом, пытался доказать, а после каждого отказа злился и проклинал меня, обещая, что я ещё пойму, как горько ошибаюсь.

В училище Милен пытается выделиться своими умениями, дабы я как можно скорее признал свою ошибку. Но так он лишь доказывает, что я поступил правильно.

– Ладно, пошли, – сдаюсь я. – Посмотрю, чему ты научился.

Милен весь сияет, и на его миловидном лице проступают ямочки на щеках. Бегом он бросается вперёд, мчась в оружейную. Я же закатываю глаза, но следую за ним.

– Посмотрим, как ты владеешь мечом, – говорю я уже в оружейной, вытаскивая два деревянных клинка из стойки.

– Но я хотел поупражняться с молитвами – главным оружием стражей, – заявляет Милен и чуть не роняет меч, что я ему кидаю, но всё же ловит его.

– Главное оружие стража – это руки. Твои молитвы могут быть безупречными, но если руки не будут за ними успевать, то в бою ты бесполезен. А развить скорость рук можно с помощью меча. Так что не выпендривайся мне тут, сам просил тренировку.

Милен только бубнит себе под нос о том, что он рассчитывал на настоящую тренировку, где сможет лицезреть мастерство стража в обращениях к мученикам, а не на поединок, который кадеты практикует изо дня в день.

Но я остаюсь непреклонен.

Полигон сегодня пустует, занятия кадетов столичного корпуса отменены из-за приезда царя. Соломенные чучела разбросаны по траве: где-то лежит голова, чуть подальше валяется пучок соломы, что служил рукой чучела, а некоторые куклы и вовсе остались целыми.

Милен плетётся за мной, отставая примерно на четыре шага. Заметив краем глаза его хмурый, насупленный и отвлечённый вид, я останавливаюсь и резко разворачиваюсь к нему, ударяя кадета тренировочным мечом по правому бедру. Когда тот, охнув, приседает, следующий удар приходится ему по рёбрам, и Милен падает на колени, сгибаясь в три погибели. А после меч опускается ему на загривок.

– Убит, – объявляю я.

– Но мы даже не начали! – скорчившись от боли, выдавливает Милен, прижимая деревянный меч к груди. – И я не был готов!

– Врагу всё равно, начат бой или нет. Он нападёт сам, не дожидаясь твоей готовности. А теперь вставай.

Он послушно поднимается на ноги, слегка покачиваясь, и уже заносит клинок, готовясь напасть, как я хватаю его за руку, выкручивая её, и валю Милена с ног.

– Убит.

– Это не по правилам!

– Не по правилам тренировочного поединка. А в настоящем бою правил не существует. Каждый использует то, что только может. Вставай. И меч подними, – добавляю я, заметив, как оружие выпало из рук Милена.

Тот встаёт на колени и уже поворачивается за мечом, как я хватаю его за волосы, поднимая голову Милена и обнажая его горло, и подставляю к нему клинок.

– Убит.

– Но...

– Никогда не поворачивайся к врагу спиной, – говорю я, убирая меч от его глотки. – Он всегда должен быть у тебя на виду, ты должен следить за каждым его действием, не пропуская ни малейшей детали. Иначе рискуешь оказаться бренным трупом. Вставай.

Теперь Милен не медлит: о нет, злость дарит ему скорость. Но гнев – самый неверный союзник в сражении. Он дурманит, затуманивает разум, окутывает непроглядной пеленой, где здравые мысли попросту исчезают из головы, сменяясь беспорядочным хаосом.

Его выпады стремительные и яростные, но я с лёгкостью парирую, уводя удары в стороны. Наши клинки скрещиваются и так же быстро разводятся. Милен уже начинает выдыхаться, тяжело и часто дыша, но он в жизни этого не признает. С глухим рыком он бросается на меня, занеся деревянный меч, и я вновь отражаю его удар. В воздухе витает пыль, но жарче становится лишь тогда, когда приходит моя очередь нападать.

За короткими взмахами следуют тяжёлые выпады. Милен едва поспевает за моими движениями, его глаза мечутся из стороны в стороны, не зная, куда смотреть: то ли на собственный клинок, то ли на мой. Держится он уже не так уверенно, как в самом начале поединка, но не сдаётся, хотя сдерживать мой напор ему становится всё труднее с каждым мигом. Один лишь ложный выпад заставляет его потеряться во всей ситуации, а я без стеснения пользуюсь этим, сбивая его с ног.

– Убит, – произношу я, приставляя остриё к груди Милена. – А теперь вставай. И брось меч.

– Это ещё зачем?

– Затем, что я уже понял, как обстоят твои дела с фехтованием. Меч ты заносишь слишком высоко, так твои руки быстро устанут, – принимаюсь объяснять я, заметив вопросительный взгляд Милена. – Руководствуешься гневом, тебя легко вывести из себя. И не спорь, а слушай! – повышаю я голос, увидев, как кадет раскрывает рот, дабы опровергнуть мои слова. – Слушай, что тебе говорят, а не считай, что знаешь всё лучше других. И встань уже, наконец. – Отбрасываю меч в сторону, и Милен следует моему примеру, оставляя оружие на земле.

И снова Милен не ждёт: он быстро понимает, что мне от него нужно, и заносит кулак в ударе. Останавливаю его в полёте, но руку Милен не опускает, а наоборот, прикладывает больше усилий, лишь бы всё-таки вмазать мне от души. Его рука трясётся, он сжимает зубы до скрежета, когда я остаюсь полностью невозмутимым. Во взгляде, направленным на меня, пылает ярость, которую Милен не затушил по моему совету, а только позволил ей разгореться ярче. Он уже выдыхается, что заметно по его красному лицу, и резко бросает руку вниз, но не сдаётся: следующий удар не заставляет себя ждать, но и его я блокирую.

Он колотит кулаками так, точно хочет своими взмахами сотрясти воздух. Или же как минимум выместить весь гнев, что пожирает его изнутри, на мне. Костяшки пальцев Милена ударяются об мои руки, пылая алым. Но Милен не останавливается даже для того, чтобы сделать новый глоток воздуха. Его дыхание давно сбилось, рот открыт, а язык подвешен.

– Достаточно, – останавливаю его я, и Милен уже хочет возразить, да не может из-за учащённого дыхания. Я поднимаю ближайшее целое чучело, вставляю палку в землю и поворачиваюсь к кадету, чьё лицо красное от усердия и липкое от пота. – Отрабатывай удары на нём.

Бьёт Милен сильно и резко, орудуя руками так, точно те верёвки, которыми можно крутить в разные стороны. Наблюдая за ним и его ударами, я не сразу замечаю пришедшую на полигон Аню.

– Александр, нужно поговорить.

– Я тебя слушаю.

– Личный разговор, – уточняет она, едва заметно взглянув на Милена, активно орудующего кулаками.

– Тогда я тем более тебя слушаю, – уверяю я, неотрывно глядя на кадета и его импульсивные удары.

– Мне нужно поговорить с тобой наедине.

– Да я сегодня нарасхват, – усмехаюсь и поворачиваюсь к стражнице, чьё лицо мрачнее всякой тучи. – Ладно, пойдём, раз так всё важно.

– Но Александр! – Милен, услышав, что я оставляю его, прекращает беспорядочные удары, тяжело дыша и вперев серо-голубые глаза прямо в меня. Лицо у него красное, вспотевшее и усталое. – Ты обещал! Обещал провести со мной занятие!

– Считай, что провёл, – мой тон становится ледяным и непоколебимым. – Бьёшь ты слишком сильно, быстро и часто. Рассчитывай удар и место, куда бьёшь. Будешь тупо размахивать кулаками – окажешься под землёй быстрей, чем занесёшь руку, которую вряд ли сможешь поднять после череды таких ударов, для новой атаки. Ноги держи на ширине плеч и стой твёрдо, а то постоянно дрожишь. Дыши через нос. И думай, – стучу я по виску пальцем, подкрепляя свои слова. – Думай, а не только бей.

– Я и думаю! – в сердцах выкрикивает Милен, топнув ногой. – И я не устаю! Я могу так хоть весь день!

– Нет, не можешь, Милен, – отрезаю я и вновь обращаюсь к Ане. – Пойдём. Прости, Милен, но сам понимаешь, дела Ордена не требует отлагательств.

От этих слов Милен злится пуще прежнего.

– Я тоже могу стать стражем! – вскипает он. – Уже давно, и ты знаешь об этом! Я знаю каждую нечисть, каждого духа, знаю, как их одолеть!..

– Знаний недостаточно, идиот ты этакий, – прерываю его. – Думаешь, Орден не владеет этими знаниями? Тут каждый, кого не спроси, в курсе, как одолеть мавку27 и что из себя представляет любой из духов (27Мавок я отношу к типу водных тварей: той нечисти, что обитает в воде. Становятся мавками дети, погибшие от рук родителей, но выглядят они как подросшие юнцы, только ходят у своих водоёмов голыми. Волосы у них длинные, зеленоватые. Признаться, даже не понять, кем определённая мавка была при жизни: мальчиком или девочкой, ибо отличительной внешней особенности у тварей нет. Спина мавок лишена кожного покрова, поэтому видны их органы. У тварей нет теней, в воде они тем более не отражаются. Убивают исключительно из чувства мести, думая, что все люди повинны в их ранней смерти. Потому-то способы их расправы крайне жестоки и кровавы. Сбивают путников с верного пути, ведя тех прямиком к ужасной гибели. Одолеть их можно с помощью раскалённого железа. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский). Тогда почему, милости ради, тварей тьма тьмущая, а на убийство одного духа нужен чуть ли не весь Орден, раз их слабости известны любому стражу?

Милен не отвечает, потупив взгляд.

– Вот именно, Милен. Знания для победы над кем-то – это основа. Без них ты, безусловно, быстро превратишься в холодный и бледный труп, как и без навыков сражения и молитв.

– Но я всё это умею! Ты же сам знаешь, ты сам меня учил!

– Хватит, – произношу я, чётко выговаривая каждую букву, будто так смысл слова дойдёт до Милена быстрей. – Я тебя учил, а значит, знаю, на что ты способен. И пока ты самоуверенный глупец, который только бахвалится тем, чего у него нет. Ты ещё слаб, Милен, чтобы стать настоящим стражем. Пройди сначала обучение в училище, а уже потом доказывай мне, чего ты стоишь.

Милен сжимает кулаки так сильно, что даже белеют костяшки. В его глазах блестят крупинки слёз, которые он изо всех сдерживает.

– Ты ещё ребёнок, – продолжаю я, и на этот раз меня пресекает Аня:

– Прекрати. Ты перегибаешь палку.

– Я лишь говорю правду. Думаю, тебе это более чем известно.

Больше я ничего не говорю, а только разворачиваюсь и иду в крепость. Аня шагает за мной, а Милен так и остаётся на полигоне в полном одиночестве со своими мыслями. Стражница молчит, поэтому я перехожу к делу первым:

– Жду тебя у конюшен, а ты пока собери сумку в дорогу.

– Что?! Но... Вообще-то у меня есть разговор.

– Вот и поговорим, пока до задания будем добираться, – кидаю я и ускоряю шаг, оставляя её позади.