8.
Габриэль отпил из кружки глоток чая. Напиток уже не обжигал язык, а лишь приятно грел, наполняя тело теплом. Габриэль прикрыл глаза и вытянул ноги к печи, отогреваясь после лютого холода, стонущего за окном голосами скрученных морозом деревьев. В избе пахло мокрой шерстью, немного — дымом, и поверх всего плыл запах грибного супа. Брудвар перевернул над кастрюлей мешочек и вытряс последнюю пластинку сушеного боровика в кипящий бульон. Призрак смирно лежал под столом, и только блеск глаз выдавал пристальный интерес, с которым пес следил за тем, как хозяин мелко нарезает кусок оленины, что послужил основой для бульона. На столе горели свечи в жестяных подстаканниках: одни только недавно зажгли, другие оплавились, закапав воском подставки. Ветер выл и бился в двери и окна, но прорваться в душноватое тепло избы ему не удавалось. Блоха цапнула Призрака за лапу, и он с ворчанием принялся выкусывать ее из шерсти, постукивая хвостом по полу.
Щелкнув зубами еще пару раз, Призрак с подозрением оглядел густой мех. Потом поднял голову и уставился на дверь. Мокрый собачий нос смешно шевелился, поблескивая от огня. Призрак застучал хвостом о пол, потом вскочил и подбежал к выходу, поскуливая, словно щенок-молокосос.
— Эй, что с тобой, мальчик? — Брудвар вытянул шею и свистнул псу. Тот огляделся на хозяина но тут же снова вернулся к двери, встал на задние лапы и принялся царапать дверь.
— Призрак, гэй!
Пес жалобно взвизгнул, подбежал к Брудвару, путаясь в его ногах, и снова рванулся к двери, не обращая внимания на ругань едва не потерявшего равновесие охотника. Брудвар задел кастрюлю и затряс обожженной рукой. Габриэль едва успел одернуть ногу, когда кипящий бульон выплеснулся на пол.
— Да вернись ты на место, проклятущая псина! — рыкнул в сердцах Брудвар и, в несколько шагов преодолев комнату, с силой дернул пса за ошейник. Порыв ветра ударил в дверь, и вместе с его холодным дыханием зазвучала тонкая нежная песня. Всего одна нота, исполняемая звенящим женским голосом, переплетенная с вьюгой, как серебряная нитка в пряди белоснежных волос. Брудвар застыл ледяной статуей, услышав эту песнь. Его лицо побледнело так, словно из него разом выкачали всю кровь. Габриэль испуганно тронул учителя за плечо. Он боялся ощутить окаменелую неподвижность мертвеца и выдохнул с облегчением, когда почувствовал тепло человеческого тела.
— Учитель? — робко позвал Габриэль. — Что это там? За дверью?
Призрак тоже замер, свесив язык набок и быстро дыша. Оба они — и пес, и хозяин — подались вперед, прислушиваясь к едва слышному зову, скользящему по коже нежным лепестком.
Хотя Габриэль чувствовал ее, скорее, как раздвоенный змеиный язычок.
— Что бы ни случилось, — вдруг хрипло заговорил Брудвар, не глядя на воспитанника. — Что бы ты ни услышал или ни увидел, не выходи за порог.
— Учитель... Брудвар, о чем ты? Что там? Позволь, я помогу! — Габриэль сдернул с крюка огнестрел и сжал его двумя руками, показывая, что готов идти за угрюмым охотником хоть к демонам в пасть. Лишь тогда Брудвар посмотрел на него — и улыбнулся. Габриэль так редко видел улыбку на лице старого охотника, что опешил едва ли не сильнее, чем при первой встрече с демоном. В этой улыбке было и тепло, и признание, и кое-что еще, что сильно не понравилось юноше, хоть он и не мог сказать, что это за чувство.
Вдруг Брудвар повернулся к ученику и до боли сжал его плечо. Так сильно, что Габриэль едва не вскрикнул, но лишь молча сцепил зубы. Брудвар подтянул его к себе, и взгляд блеклых глаз учителя раскаленной спицей вонзился в синие глаза Габриэля, вымораживая их словно стужа, сковавшая озеро льдом.
— Не вздумай выходить наружу.
Брудвар оттолкнул Габриэля, и тот, не удержавшись на ногах, рухнул на лавку. Тут же вскочил, но охотник все равно оказался быстрее. Хлопнула дверь, впустив быстро тающий ворох снежинок, и что-то заскрипело на улице, корябая дверь — и подпирая ее, как догадался Габриэль. Призрак, тоже оставшийся в доме, неистово скулил и лаял, кидаясь на доски всем телом и царапая их с такой силой, что полетели щепки. «Как бы лапу не занозил», — отстраненно подумал Габриэль. В следующий миг его оцепенение разбилось на осколки, юноша подскочил к окну и в несколько движений освободил его от ставен. И замер, околдованный песней, враз зазвучавшей громче. Теперь это была не тонкая линия, а искусный узор, выплетаемый удивительной певицей. Узор этот опутал Габриэля, сковал по рукам и ногам и привязал к месту. Кажется, он даже перестал дышать — песня проникла в его глотку, стекла в грудь и сплела сетку из кружевного льда, а теперь то сжимала ее, то отпускала, поддерживая жизнь в человеке...
Брудвар шел через метель, глядя только перед собой. Габриэль видел одну сторону его лица — морщины охотника будто стали глубже, утянув уголок рта вниз. Шуба Брудвара была расстегнута, голова непокрыта. Облачка пара вырывались из его рта и носа, но охотник словно не чувствовал холода, зажегшего на его бледной коже красные пятна. Брудвара окружала круговерть снежинок: они вились вокруг злыми мухами, оседали на ресницы и волосы, слепили глаза. Вот только на высоте в два человеческих роста вьюга резко обрывалась. Габриэль растерянно глянул на ночное небо, мерцающее звездами. Брудвар дошел до середины поляны, где летом они с Габриэлем выращивали овощи, и остановился. В тот же миг вьюга осыпалась, оставив после себя только поблескивающие сугробы. И тогда Габриэль увидел ту, кто пел.
Голос чернокрылой Адрастеи дрогнул в последний раз и смолк. Из-за ее спины бесшумно выходили другие вилы: одна, две... восемь крылатых женщин встали по бокам от своей царицы, по четыре с каждой стороны. Почетный эскорт — и телохранительницы. Их крылья серебрились белизной. Высшая гвардия, цвет бойцов крылатого народа — кажется, так называл белокрылых Брудвар? «Дочери знатных родов», — добавлял он, и каждое слово звучало как плевок.
Теперь эти самые дочери полукругом выстроились перед охотником, и в руках каждой из них замер короткий серебряный лук с тонкой стрелой без оперения.
— Здравствуй, Тея.
Голос Брудвара не дрогнул. Царица вил склонилась перед бывшим любовником в поклоне, отведя крылья назад, и он поклонился в ответ.
— Ты спела для меня Песнь Прощания, хотя обещала, что споешь ее лишь тому, кто будет тебе по-настоящему дорог. Значит ли это, что ты все-таки помнишь о наших чувствах?
— Я помню все, глупый ты человек, — в голосе вилы звенела грусть. — Каждое свое слово. Скажи мне, за что ты убил бедняжку Алатею?
— Она пыталась убить моего ученика, — спокойно отозвался Брудвар. Белокрылые зароптали, и он повысил голос, по-прежнему не глядя в их сторону. — Сказала, что заберет у меня дорогую душу в уплату за то, что я отнял у нее ее царицу.
— Это ложь! — звенящим от ярости голосом перебила человека одна из вил. — Он готов на все, чтобы обелить себя, госпожа! Мы пришли за справедливостью и не уйдем, не отомстив за сестру.
— Миртея, хватит, — Адрастея дернула крылом, и белокрылая со стуком закрыла рот, плотно стиснув зубы. Царица снова обратила взор на охотника.
— Скажи правду, Брудвар. Зачем она прилетала к тебе?
— Какое это имеет значение?! — снова выкрикнула Миртея, и Адрастея резко повернула к ней голову — вся воплощение холодной ярости.
— Замолчи. Говори, Брудвар.
— Она требовала отпустить тебя. Призывала меня покончить с собой, чтобы ты освободилась. Сказала, что сумеет утешить тебя и осушить твои слезы. А пока я жив — ты и глядеть ни на кого не хочешь.
По отряду самовил пронесся тихий удивленный шепот — словно вздох. Миртея задохнулась и лишь широко открытыми глазами смотрела на царицу. Кажется, она и хотела сказать что-то, да воздуха ей не хватало. Адрастея на миг закрыла глаза и опустила голову.
— Бедная девочка... — прошептала она и выпрямилась. — Но смерть есть смерть. — Адрастея шагнула вперед и положила руку на грудь Брудвара. — Я обещала тебе, помнишь? Наша следующая встреча станет последней.
— Знаю, Тея. Я давно готов. Только пообещай мне еще кое-что. В последний раз, — Брудвар наклонил голову и всмотрелся в бездонные глаза вилы. Она не отвела взгляда и лишь легонько кивнула. — Сбереги парня.
— А если он поднимет руку на моих вил?
— Сбереги. Прошу. Он не тронет твоих крылатых, если они оставят этот берег в покое. Запрети им прилетать, и никто не пострадает.
— Брудвар...
— Да?
Вила потянулась к человеку и прижалась губами к его ушам. Адрастея прошептала несколько слов, осветивших лицо Брудвара улыбкой — той самой, что Габриэль видел так редко.
А потом Брудвар упал. Сначала на колени, взметнув в воздух рой серебристых снежинок. Постоял так пару мгновений и рухнул ничком, словно сломанная кукла. Адрастея не смотрела на него — ее взгляд был устремлен вдаль, куда-то за Беспокойное море, за земли крылатых, туда, где они могли бы быть счастливы вместе: вила и человек. Ее правая рука словно оделась в темную перчатку. Габриэлю не хотелось смотреть, что именно она сжимает в пальцах, но он заставил себя опустить взгляд.
— Ты говорил, что твое сердце принадлежит мне, Брудвар. Потому я забираю его, — негромко проговорила Адрастея. А потом подала знак своим приспешницам, повернулась спиной к неподвижному телу и направилась прочь. Черные крылья волочились по снегу, оставляя на белом полотне серые полосы. Рассвет выкрасит их алым. Так же, как и перчатку на руке самовилы. Так же, как то, что она бережно несла в ладонях.
Человеческое сердце.
Вилы одна за другой взлетали в воздух. Когда последняя из них, взбивая снег в вихри, поднялась в пропитанные чернотой небеса, холод в груди Габриэля наконец растаял, и он смог шевелиться. Мыслить. Кричать, выбивать дверь плечом под неистовый лай Призрака, спотыкаться и падать в снег, вскакивать, потом снова падать на колени рядом с тем, кто больше не встанет, не заварит чай, не бросит скупую похвалу выстрелу Габриэля и не похвастается удачно купленным вишневым табаком...
Рядом с Габриэлем присела на корточки Летящая Птица.
— Габриэль...
— Нет! — Габриэль отшатнулся от прикосновения ооле. — Не трогай меня!
Он отвернул голову и вцепился зубами в воротник. Глухие рыдания сотрясали всего его тело, но слез больше не было. Только сухие спазмы, пережимающие горло и рождающие саднящую боль под ребрами. Габриэль ударил ладонью в снег, раз, потом другой, потом еще, и еще, и еще, пытаясь изранить, сломать бесполезные пальцы, не сумевшие вовремя открыть дверь и нажать на курок. Ладонь покраснела, кожа лопнула, и к темным пятнам на снегу добавились новые.
Птица поймала его руку и прижала к груди.
— Хватит, — своим привычным холодным голосом сказала она. В мире людей Летящая Птица, ооле, дух-Привратник, всегда была спокойна и сосредоточена. Как хотел бы Габриэль сейчас стать таким же духом! Как мечтал не чувствовать того отчаяния, что накрывало его с головой! Человек, которого он полюбил как отца... Его больше не было. Какими словами, каким криком можно передать эту боль?
Даже когда Белоснежка лежала в стеклянном гробу, Габриэль, тогда еще звавшийся Простачком, не чувствовал такой глубокой боли. Быть может, потому, что изначально знал: прекрасная принцесса вернется в замок, сядет на трон и вряд ли часто будет вспоминать о лесной хижине и скромном лопоухом гноме. Брудвар подарил Габриэлю дом. Учил его и оберегал. И сейчас Габриэль чувствовал себя осиротевшим, словно остался один в целом мире.
Во всех мирах разом.
Габриэль дернул рукой раз, другой, но Птица держала крепко.
— Пойдем в дом. Я сделаю тебе чай. Ты поспишь, а я присмотрю за ним.
Габриэль только раз бросил взгляд в сторону тела Брудвара и крепко зажмурился.
— Как... — с трудом вытолкнул он из себя. — Как нечто столь прекрасное может быть столь жестоким?
— То, что снаружи, не есть суть. Лишь облик.
— Я не о внешности, — Габриэль замотал головой. — Я всегда думал, что любовь — это нечто прекрасное. А она убила его. Убила, хотя говорила, что любит. И он даже не попытался защититься - тоже потому, что любил ее?! Зачем, Птица? Зачем нужна любовь, что приводит к смерти?
Птица склонила голову к плечу и медленно, будто раздумывая вслух, проговорила:
— За время службы Айе я всякое повидала. К нему являются разные люди, и просьбы у них тоже разные. Одним везет, и любовь у них светлая, яркая, греет как солнышко. Лучи ее такие теплые, что каждый, кого она коснется хоть краешком, тоже согревается. Но другие... Бывают и другие. Те, кто умоляют избавить их от любви. Потому что встретилось им совсем не то чувство, о котором в сказках да песнях говорится. А нечто темное и уродливое. Жестокое. И знаешь, что самое страшное? Что это тоже - любовь. Но думать, что иначе не бывает, отсекать себя от света, чтобы не встретиться с тьмой это все равно что вовсе не жить.
Габриэль замотал головой, оттолкнул Птицу и вскочил. На его лице подсыхали полоски слез. Поджатые губы белели, точно шрам.
— Что ты, порождение Черного неба, можешь знать о жизни? Если любовь бывает такой, я никогда не стану любить. Лучше никак, чем... — Габриэль снова посмотрел на тело Брудвара и на сей раз не отвел взгляда, точно пытался запечатлеть в памяти жуткий образ. Птица, побледневшая от жестоких слов друга, наблюдала за ним, больше не делая попыток приблизиться или заговорить. Лишь когда Габриэль направился к дому, тяжело загребая ногами снег, ооле последовала за ним, по-прежнему храня молчание.
Габриэль остановился на пороге и сдавленно проговорил:
— Брудвар учил меня всему, что знал. Теперь, когда его нет, защищать людей от крылатой нечисти буду я. И я не повторю его ошибки. Ты свидетель моей клятвы, Летящая Птица. Любви не будет места в моей жизни. Она слишком лжива.
Молодой Охотник скрылся в доме, оставив дверь приоткрытой. Внутри завыл Призрак, надрывно оплакивая хозяина. Ооле подняла лицо к небу. Снежинки, похожие на белые перья, медленно укутывали все вокруг в одеяло беззвучности. Под ними скрылись стены и покатая крыша, скорчившееся на снегу тело, неподвижные темные ели, пятна крови и следы ног и крыльев...
В окне избушки вспыхнула одинокая свеча.
Летящая Птица тихо заплакала.