Пылинки в Луче Рассвета

Тишина после финального писка монитора была иной. Не напряженной. Не ожидающей. Абсолютной. Окончательной. Она вобрала в себя все звуки мира – стоны Фурий, хриплое дыхание Вейса, сдавленный стон Ксавье, тихий шорох Рафаэля, приходящего в себя после нейронного удара. Эта тишина была памятником. Памятником угасшему Серебристому Солнцу.

**Вейс** стоял над койкой, недвижимый, как изваяние, омываемое каплями крови с его плеча, падавшими на белую простыню рядом с безжизненной рукой Рии. Его ледяные глаза были прикованы к ее лицу, к той последней, застывшей улыбке-проклятию. Вся его властность, вся его холодная уверенность испарились. Остался лишь остов человека, наблюдающего крах вселенной, которую он строил десятилетиями. S-7 была не просто образцом. Она была квинтэссенцией «Феникса», доказательством его гения, сосудом для его безумной мечты о бессмертии и силе через чужую агонию. И теперь этот сосуд разбился на его глазах, осознанно, демонстративно, унеся с собой в небытие весь смысл его существования. Его рука, все еще лежавшая на ее охлаждающей шее, дрогнула. Не в поисках пульса. Это был жест бессилия. Поражения. Признания.

«Господин Вейс?» – тихий, неуверенный голос одной из Фурий нарушил тишину. Она поднялась, прихрамывая, опираясь на стену, ее лицо было бледным от боли и потери крови. «Приказы?»

Вейс медленно повернул голову. Его взгляд, обычно пронзительный, был пустым, расфокусированным. Он скользнул по раненой Фурии, по второй, которая все еще лежала без сознания, по Рафаэлю, поднимающемуся на колени с лицом, залитым слезами и слюной, по Ксавье, чье тело все еще сводили остаточные спазмы, но чьи глаза, полные немого, вселенского ужаса, были прикованы к Рие.

«Уходите, – прошептал Вейс. Его голос был едва слышен, лишенный всякой силы, бархатистости, власти. – Все... уходите.» Он не смотрел на них. Его взгляд вернулся к Рие. «Оставьте меня... с моей ошибкой.»

Фурии переглянулись. Растерянность сменилась трезвым расчетом. Миссия провалена. Хозяин сломан. Оставаться – бессмысленно и опасно. Одна кивнула другой. Они двинулись к двери, подхватив свою раненую товарку. Через мгновение палата опустела. Остались только они. Четверо. Живые и мертвые.

**Рафаэль** дополз до койки. Он не смотрел на Вейса. Его розовые глаза, опухшие, полные боли и жгучей вины, были прикованы к Рие. Он схватил ее холодную руку, прижал к своему лицу. Его плечи содрогались от беззвучных рыданий. «Прости... прости, Солнышко... – шептал он, его голос был разбит. – Я... я не спас... я был ключом... к твоей погибели...»

**Ксавье** наконец смог пошевелиться. Спазм отпустил, оставив после себя леденящую слабость и боль, бьющуюся в такт пульсирующей пустоте в груди. Он подполз. Не к Рие первой. К Рафаэлю. Он встал на колени рядом с ним, его сильная, окровавленная рука легла на содрогающуюся спину Рафаэля. Не удар. Не отталкивание. **Прикосновение.** Соединение в общей, невыносимой утрате. Его голубые глаза, полные слез, встретились с розовыми. Ни вражды. Ни подозрений. Только бездонная скорбь и понимание – они оба потеряли ее. Оба любили. Оба не смогли защитить.

«Не она... – хрипло проговорил Ксавье, его голос был чужим. – Он. Вейс. Он убил. Не ты.» Он посмотрел на Вейса, стоящего по ту сторону койки. В его взгляде не было больше ярости. Было что-то худшее – **ледяное презрение.** Презрение к существу, превратившему свет в инструмент, любовь в помеху, жизнь в топливо для безумной мечты.

**Вейс** встретил этот взгляд. Он увидел там крушение своего мира. Не только научного. Человеческого. Он отнял у этих двоих самое дорогое. И они, даже в своем горе, были **едины** против него. Против его пустоты. Он отступил на шаг, его спина наткнулась на стену. Он медленно сполз по ней, оставляя кровавый след на белой краске, и опустился на пол. Он сидел, прислонившись к стене, лицом к койке, к телу Рии, к двум скорбящим у ее ног. Его раненое плечо саднило, но эта боль была ничто по сравнению с ледяной пустотой внутри. Он проиграл. Не сражение. **Войну.** Войну за смысл. За право решать судьбы. Солнце погасло, но его последний луч – луч ненависти и свободы – ослепил Архитектора Кошмара, показав ему бездну его собственной никчемности.

В дверь осторожно постучали. Вошел врач – настоящий, испуганный, привлеченный сигналами тревоги и грохотом. Он замер на пороге, увидев сцену: два окровавленных юноши, плачущие у койки; бледный, истекающий кровью мужчина в разорванном дорогом костюме, сидящий на полу; и девушка... неподвижная, с застывшей странной улыбкой на бледных губах. Монитор молчал, показывая прямую линию.

«Я... я вызову охрану... полицию...» – пролепетал врач, пятясь.

«Нет, – тихо, но твердо сказал Ксавье. Он не отрывал взгляда от Рии. – Вызови... врачей. Для него.» Он кивнул в сторону Вейса. «И... для нас. Но сначала... дай нам минуту. Просто... минуту с ней.»

Врач замешкался, но кивнул, пораженный спокойной скорбью в голосе Ксавье. Он вышел, оставив дверь приоткрытой.

Тишина снова воцарилась, но теперь она была наполнена не ужасом, а бесконечной печалью. Утренний свет, пробиваясь сквозь жалюзи, упал на лицо Рии. Он играл на ее серебристых ресницах, делая их похожими на иней. Делал бледную кожу почти прозрачной. Она казалась спящей. Мирной. Освобожденной.

Рафаэль осторожно поднял ее руку, ту, что он порезал скальпелем. Пластырь был сбит. Маленькая ранка уже не кровоточила. Он прижал ее ладонь к своей щеке, чувствуя холод кожи. «Ты свободна, Солнышко, – прошептал он. – От боли. От него. От всего...» Его голос сорвался.

Ксавье протянул руку. Не к Рие. Он положил свою большую, сильную руку поверх руки Рафаэля, прижимающей руку Рии. Их руки соединились на ее холодной коже – рука Ксавье, рука Рафаэля, рука Рии. Связь. Последняя связь. Не ключа и батареи. Не одержимого и объекта. **Людей.** Скорбящих. Любящих. Потерянных, но нашедших друг друга в пепле угасшего солнца.

«Мы... позаботимся, Рия, – прошептал Ксавье. Его слезы капали на их соединенные руки. – О тебе. О памяти. О том, чтобы... чтобы он ответил.» Он посмотрел на Вейса. Тот сидел, уставившись в пустоту, его ледяные глаза были мертвы. Архитектор кошмара был низвергнут. Его империя теней рухнула вместе со смертью его Серебристого Солнца. Ответственность настигнет его – через суд, через тюрьму, через вечное знание своего поражения. Но это было уже неважно. Главное зло было побеждено ее жертвой.

Свет в палате становился ярче. Луч солнца коснулся лица Рии, ее серебристых волос. Они казались живыми, сияющими в утренних лучах. Печальными. Прекрасными. Вечными.

Ксавье и Рафаэль сидели у ее койки, держась за ее руку и за руки друг друга. Они не говорили. Они просто были. Вместе. В скорби. В памяти. В тихом шепоте жизни, которая, несмотря ни на что, продолжалась. Потому что она, Риэль Солас, своим последним, страшным выбором подарила им не только боль утраты, но и **свободу.** Свободу жить. Свободу помнить. Свободу любить. Даже сквозь пепел.

И где-то в этой тишине, в луче утреннего солнца, им показалось, что тень той последней улыбки на ее губах смягчилась. Стала не проклятием, а **благословением.** Прощальным лучом Серебристого Солнца, освещающим их путь во тьме, оставшейся после ее ухода. Путь, который они теперь должны были пройти вместе.