:: part IV
Сегодняшнее утро могло посоревноваться с вчерашнем за звание самого отстойного. Я грела свои ладони горячим паром изо рта, стоя голыми коленями на холодном неровном камне часовни. Даже дыхание около ста пятидесяти послушниц не согревало воздух.
На улице лил дождь, от чего с крыши капало. Марго Грээм любезно подставила железное ведро. Поэтому помимо ее гнусавого голоса и наших обреченных, эхом отдавалось стуканье капель об металлическое кривое дно. Как же бесит.
Я мельком огляделась по сторонам. Би зевала где-то в последних рядах, Элоиза послушно повторяла за Грээм исповедь, шепча ее куда-то в сложенные друг с другом ладони. Еще парочка знакомых лиц молча боролась со сном. А остальные...
Остальные просто идеальные куклы. Марионетки, которых обрекли отмаливать грехи, которые никто из них не совершал.
Спертый воздух с примесью плавленого воска, ладана и плесени становился еще более невыносимым. Я подняла взгляд исподлобья так, чтоб моя голова была неподвижно опущена, не привлекая особого внимания Соретт. Она порхала туда-сюда, будто стервятник над своей добычей.
Глаза уперлись в прогнившую кафедру, на которой стояло оно. Распятье. Его лицо не выражало благостной муки, как на картинках учебников. Оно было искажено настоящей, человеческой агонией, которую стирало время.
Голос Грээм вкрадчиво повторял о смирении и принятии воли Божьей. Я пристально смотрела в закрытые деревянные глаза Святого лика и понимала. Бога здесь нет. И никогда не было.
Если бы это место, за окраиной Фервью, почти на обрыве перед Асиа, увидел Бог, что творят тут Его именем, Он бы стер пансион с лица земли вместе со всеми нами.
— А теперь, девочки, - Соретт звучало отрезвляюще, так, чтоб никто не смел даже на миг забывать, где мы все находимся. — Каждая просит у Господа Бога прощения за свои грехи.
Помещение сразу заполнил тихий неразборчивый гул ста пятидесяти голосов. Я закрыла глаза, собираясь произнести что-то третий раз за почти пять лет пребывания тут.
— Господи, если ты слышишь меня, прости. Прости за то, что я не хочу быть, как они. Прости за то, что каждую ночь моя душа сбегает в Фэрвью вместе со мной. И... - я запнулась. — Прости за то, что я совсем в этом не раскаиваюсь.
Поднимаю голову и ловлю на себе взгляд Соретт. Все такой же, как и вчера. Холодный, изучающий. Я быстро опускаю веки, изображая смирение.
— Аминь, девочки, - сказала она, как только гул молитв стих.
— Аминь.
На коленях остался уродливый узор от пола часовни. Я стряхнула с юбки прилипшую пыль. Шла медленно, чтобы не попасть в всеобщий поток, который пытался выбраться отсюда через узкую дверь. Сзади меня схватили, от чего я вздрогнула.
— Я думала, что это не закончится, - Би измотанно зевнула. —У меня колени сейчас отвалятся. Или мозг. Не знаю, что хуже.
Я отстранилась от нее, окидывая понимающим взглядом.
— Дай угадаю — ты молилась о новом комплекте подрывного оружия от папочки и о том, чтобы Грээм провалилась в ту самую преисподнюю, о которой так любит рассказывать?
—Ага, - Шоу ухмыльнулась. —А ещё о том, чтобы следующий побег прошёл без таких вот последствий. Мои колени этого не простят.
Из толпы, словно тень, появилась Элоиза, поправляя складки на своём платье.
— Ты зря смеёшься, Би, - ее голос, как всегда, был тихим, н настойчивым. — Сегодня утром ты молилась так усердно, будто просила прощения за конкретный поджог.
—А кто их разберёт, эти молитвы? – Би пожала плечами. — Главное - делать вид, что каешься. А так... я просто считала трещины на потолке. Нашла новую, кстати. Похожа на пистолет.
Меня рассмешило, как четко подметила все происходящие Биатрис, от чего с моего рта слетело пару смешков. Я сразу поймала на себе злостный взгляд Морго.
—Только ради всего святого, не предлагай её «улучшить», - отворачиваясь от Грээм, произнесла я.
Мы медленно двигались к выходу, протискиваясь сквозь толпу таких же измождённых девушек.
— А ты, Ива, сегодня выглядела... – Эл осмотрела меня с ног до головы. — Особенно проникновенной. У тебя на лице было написано настоящее отчаяние. Или, может, гнев? Интересно, о чём же молилась наша главная грешница?
Почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Иногда проницательность Элоизы была пугающей.
—Молилась о том, чтобы у нас на завтрак наконец-то дали что-то съедобное, - я пожала плечами. — Это единственная честная молитва в этих стенах.
— Аминь! – Би сложила руки друг с другом и подняла глаза вверх, изображая просящую. — А то вчерашний омлет был больше похож на кучку химикатов, приправленных крысиным ядом.
Мы вышли из часовни, и холодный влажный воздух ударил в лицо. Дождь всё ещё моросил, превращая двор в грязную зловонную лужу. Элоиза остановилась на пороге часовни, преграждая путь оставшимся там девушкам. Они не довольно фыркали.
— Знаете, а ведь эта часовня... она как большая метафора. Все эти молитвы, которые никто не слышит... Они копятся под сводами, как тот самый спёртый воздух. Когда-нибудь он станет слишком густым, и мы все просто задохнёмся.
Шоу быстро схватила ее за руку и дернула на себя, чтоб она перестала стоять, как статуя, загораживая дверной проем. Де Корро скорчилась, толкая ее в плечо.
— Эл, прекрати, а то сейчас и правда стошнит, - Би закатила глаза. — Лучше думай о том, как бы урвать себе лишнюю порцию тоста. Это куда полезнее твоих мрачных пророчеств.
Я шла следом, глядя на их спины. Две такие разные, и запертые в одной клетке. В этот момент поняла, что моя самая большая молитва, та, что не была произнесена вслух: однажды вырваться отсюда и никогда не услышать это пронзительное эхо собственных шагов по холодному камню.
После скудного постного завтрака, мы все разбрелись по кабинетам, таким же мрачным и сырым, как и часовня. Это был ад, который длился каждый день по 10 часов, если Анна-Мария не решит продлить вечернюю исповедь из-за того, что кто-то провинился. Уныние, обреченность и отчаяние - все эмоции, которые я могла испытывать, находясь в пансионе. Уже не помню, каково это - смеяться не тихим, одобряемым смехом, а громко и до слёз. Каково это - злиться, не сжимая кулаки под столом. Они вынимают из нас душу по кусочкам, и под конец от неё остаётся лишь аккуратная, пустая форма, пахнущая лавандой и покорностью. Отвратительно.
Я поднимаю взгляд на настенные часы, висящие прямо над черной меловой доской. Время здесь не течет - оно сочится, как яд из проржавевших труб. Каждая секунда прилипает к коже липкой плёнкой скуки. Вот стрелка часов на стене дрогнула, пройдя очередную минуту. Ещё одна. И ещё. Можно сойти с ума, просто следя за этим.
Утыкаясь в учебник этикета, пытаюсь подавить зевок. Нас учат тому, что все, кто находится в этой ссылке, умеют с рождения. Родиться в наших семьях уже клеймо, которое не давало тебе право не обладать этикетом, манерами и умом по умолчанию
Иногда мне кажется, что мы все уже давно умерли. Мы — призраки в кружевных манжетах, обречённые вечно повторять одни и те же движения в этом заточении под названием «Пансион Святой Агнесс». Просто скитаемся по этим коридорам в надежде, что наши души упокоят, и мы сгинем с этого мира. Но самое обидное – осознавать, что этого никогда не произойдет.
Во время обеда от смертной скуки меня спасали лишь кроткие разговоры с девчонками из моего потока. С Би и Эл мы разнились в расписании, поэтому ведется могли только на исповедях и вечером, когда наши маски прилежных послушниц слетали так же, как уродские галстуки с шеи. Ладно. Ради этого я была готова терпеть этот ужас еще четыре часа.
В крыло я вернулась немного раньше девочек. Не упуская возможности, вновь нырнула рукой под подушку. Экранчик снова замигал, высвечивая новые сообщения от брата.
«Лео: Отец собирается устроить благотворительный вечер в честь твоего дня рождения. Сказал, что пришлет за тобой машину завтра утром. Соретт должна быть в курсе.»
«Лео: Но эта старая сука тебе вряд ли об этом скажет. Я наслышан, что она любит делать «сюрпризы».»
С каких пор этот маленький негодник начал использовать брань? И где он мог ею набраться, когда отец досконально контролирует его окружение? Тут же в голове всплывают обрывки, как я всегда в диалоге с ним называла Соретт «старой сукой» или «бездушной мадам недотрах». Кривясь от собственных слов, которые отражаются на моем брате, быстро печатаю ответ.
«Ива: Не ругайся! А то твой язык будет натерт дегтярным мылом.»
«Ива: Ты прав, она ни слова не сказала о том, что ей что-то сообщил отец.»
Вот же старая...Проносится у меня в голове, но я себя тут же останавливаю.
«Ива: Как мама? Не думаю, что она рада тому, что отец вытащит меня отсюда, даже если на день.»
Я вижу, как смс становятся прочитанными.
«Лео: Элеонора, как всегда, не в себе. Иногда, она донимает отца тем, как он мог позволить ее «милой» в 10 лет уехать от семьи, но, когда появляюсь я, на ее глазах наворачиваются слезы. Она ревет, потому что помнит меня вчера еще 3-х летним ребенком.»
Таблетки ее погубят. Я помню маму еще тогда, когда она пыталась быть любящей и заботливой матерью. Она искренне хотела ею быть. Но после рождения Лео отец понял, что с таким воспитанием он вырастет еще одной занозой в его заднице, какой была я. Он тихо, по вечерам внушал ей, что она больна и что с ней что-то не так. Бедная женщина от испуга за то, что это увидят ее дети, подсела на мощные транквилизаторы, от чего вообще перестала помнить наши имена и тем более возраст.
Из-за этого Лео не получил любви матери, как это получила я, поэтому он так ее никогда и не называл. Только по имени. Только Элионора.
Отвлекая меня от мыслей, пришло еще одно сообщение.
«Лео: Я подготовил тебе подарок! Несмотря на то, что это будет снова игра в вечную войну, я очень хочу тебя увидеть, Ив. Я скучаю.»
«Ива: Я тоже по тебе сильно скучаю, мой Лев. Увидимся завтра вечером! Подготовь для меня самый презренный взгляд и парочку мерзких слов, но без ругательств!! Хочу хоть в кое то веки увидеть довольную морду отца. Хо.»
Я выключаю телефон, пряча его под двумя перьевыми подушками. В эту же секунду дверь в мою комнату широко распахивается и ударяется о стену. В проеме стоит Би с улыбкой от уха до уха.
— Как там Лео? – она проходит и плюхается на кровать рядом со мной. — Поверь мне, когда-нибудь я выйду за него замуж и породнюсь с тобой!
— Не мечтай! – пихаю ее в бок, хмуря бровь.
— Я не могу позволить, чтоб такой красавчик попал в руки одной из тех манекенов, которые ходят в этих стенах! – Би надувает губы и складывает руки на груди.
— Не забывай, что ты ничем не отличаешься, - подмечаю я, в ответ получая протяжный стон.
Делаю небольшую паузу, немного медля с тем, чтоб сказать о вечере. Мои пальцы начинают нервно перебирать край покрывала.
— Что-то случилось? – Элоиза выглядывает из-за косяка двери, изучая взглядом мое лицо. Я нервно закусываю губу, пока Шоу все еще стонет от досады.
— Завтра с утра отец меня забирает в свет, - делаю паузу. — Он решил, что пора показать свету образцовую жену для какого-нибудь сына политика, в ее 21-летие.
Би резко вскакивает, язвительно сузив глаза. Де Корро лишь качает головой.
— Твой отец жесток, Ива, но Себастьян – идеальная партия для твоего статуса, - ее голос проносится в моей голове, как раскат грома, вызывая у меня нервный смешок.
— Себастьян Ван Хорн? Тот самовлюблённый нарцисс, который смотрит на людей как на... - Биатрис замолкает под давящим взглядом Элоизы. —Твой отец действительно ненавидит тебя, Ив.
— Не будь драматичной, Би. Себастьян — логичный выбор. Холодный, расчётливый, прекрасно вписывается в их общую картину, - Эл смотрит на меня с лёгкой жалостью. — Просто ещё одна роль, Ива. Ты ведь мастер перевоплощений.
— О да, роль «счастливой невесты» - моя любимая, - я закатываю глаза. Это вошло уже в привычку. — Особенно с тем, кто считает, что комплимент — это фраза «ты сегодня почти не раздражаешь».
— Ладно, сценарий ясен. Вечер ужасов в особняке Хашер, - Шоу останавливается и указывает на меня пальцем. — Но! Это же шанс!
— Шанс на что? На самоубийство, притворившись падающей с балкона? – немного задумавшись, добавляю. — Неплохой вариант.
— Шанс устроить сцену! Представь: ты такая вся в белом, выходишь к гостям... и объявляешь, что отказываешься от наследства в пользу приюта для бездомных котят! Или что выходишь замуж за уличного художника! Или...
Глаза Би горели так, будто она не рассказывала сценарии завтрашнего вечера, а делилась новым видом пиротехники, который описал в письме ее отец. Элоиза прерывает её, обращаясь ко мне, на что получает злостный взгляд от Биатрис.
— Она предлагает тебя казнить публично. Хотя... — её взгляд становится задумчивым. — В этом есть своя поэзия. Один вечер, одно заявление — и жизнь твоего отца превращается в руины. Почти как в античной трагедии.
— Спасибо за идеи, психопатки, - стягиваю с тебя ненавистный галстук, который сдавливал мою шею весь чертов день. — Но я планирую просто пережить этот вечер. Потерпеть улыбки Себастьяна, поцеловать щеку матери, сделать вид, что не замечаю её пустого взгляда, увидеть Лео... и вернуться сюда как можно скорее.
— Эх, скучно, - скептически протягивает Шоу. —Я бы на твоём месте хоть бутылку дорогого вискаря прихватила. Или пару столовых серебряных вилок. На память.
От этой фразы Де Корро упускает смешок, а я пинаю Би вытянутой ногой под задницу. Черт, а ведь я, кажется, привыкла к этим психопаткам. Страшно подумать, что будет, когда их не станет рядом.