4. Двоешница
Бесконечные медицинские анализы заставляли Лизу лезть на стену. Рука, казалось, скоро будет синей - столько крови у нее забирают каждый день. К тому же ее стали водить по маммологам, гинекологам, кардиологам и другим врачам, перед которыми нужно было раздеваться, что было самым унизительным. Она не могла отказаться, не могла закричать или попробовать убежать, ведь за дверью стояла охрана, которая в случае ее неповиновения зайдет в кабинет и собственноручно уложит ее на кушетку и будет так держать до конца осмотра, к тому же увидет ее раздетой. Уверенность невозможности была подкреплена подобным опытом.
С ней не говорили, не рассказывали о результатах проверки, не объясняли для чего это, в принципе все дни проходили в этом смысле тихо, и Волкова в этой атмосфере будто потихоньку сходила с ума, чувствуя себя лабораторной крысой - расходным материалом для экспериментов.
***
Безразличный взгляд упёрся куда-то в стену, пока рядом горой возвышался телохранитель. Ей разрешили выйти из палаты в коридор, что было маленькой радостью в этом дурдоме. Девушка уже начала верить словам Сеченова об СССР, ведь картина перед глазами складывалась фантастическая: кругом были роботы, помогающие людям во всех сферах деятельности, интерьер тоже отличался от привычного, да даже речь, какую удалось услышать краем уха от бездельствовавших поблизости медиков чем-то точно был отличен.
Грузное тело опустилось на железный стул рядом, выводя из транса. Это был тот самый солдат, что в день пробуждения стоял в палате с оружием в руках. Хмурый, большой - по началу он вызывал сильное беспокойство и трепет, но к пятому дню пребывания здесь Елизавета не просто не боялась видеть его, смирилась. Смирилась ко всему.
- Мда, что ж тебя так мурыжат
то.
Девушка, впервые услышав голос охраны, удивлённо обернулась к Сергею, такому же отрешённо сидящему на скамье с ней. Всю неделю он был молчаливым свидетелем этой девушки, мучавшейся от всевозможных медицинских обследований, обстановки вокруг, нежелания принять ситуацию. По началу ему было не то, чтобы совсем уж плевать, просто с интересом наблюдал за происходящем, пока не увидел как боевой характер со временем потух, а тоска стала верным спутником.
- Может я умерла? - Пропищала она, расклеиваясь в конец. - И щас в аду.
- Какой-то странный ад тогда.
- Да..
Наконец взгляд прошёлся по измученному мятому лицу, бездумно смотрящему куда-то в пол.
- Ладно, поднимайся. - Тяжёлый вздох, и Лиза уже на ногах, готовая идти в свою камеру. - Пойдем по мороженому возьмём.
- Что? Нет, товарищ майор, разрешение..
- Да плевать мне на твое разрешение. - Осадив нижестоящего по статусу солдата, он подмигнул ничего не понимающей девочке. - Пойдем, пойдем.
***
Лакомство будто приводило больную в себя после долгого коматозного состояния, охлаждая тревожный разум и буянившие чувства.
Смотреть на то, как иная с великой радостью поедает эскимо, было все равно что смотреть на каторжника, который увидел солнце - смешно, но если задуматься..
- Мы правда в СССР? - Из раздумий вывел вопрос, от которого стало не по себе.
- Ну да. А у вас там это.. правда распался?
- Да. Еще в 1991.
- И из-за чего?
- Ну..
И тут Лиза осознала, что не то, что не помнит причину падения такой страны, совсем не понимает ее. История в школе давалась, мягко сказать, не очень хорошо. Да что уж, она попросту ее не учила, а выезжала по оценкам на каких-то небольших проектах или контрольных работах, безбожно списывая у кого попало. Такое поведение не было из ряда вон выходящим, так делало и делает абсолютное большинство, но именно сейчас, когда знаний требовал уже не скандальный учитель, а люди, которые могут уже через пять минут ее пристрелить за то, что она много чего успела увидеть..
- Если честно, историю я не учила. - Что уж было таить? Придумать байку было бы опасно, вряд-ли она была бы верной, ее бы разоблачили чисто логическими размышлениями.
- Да ну. Двоешница что-ли?
- Нет. Я хорошистка! - Лиза горделиво подняла подбородок под веселое фырканье со стороны.
- Значит списывала. Ужас.
Деревянные палочки полетели в мусорку, и пока Волкова с интересом разглядывала бойца, к ним уже направлялся разъяренный Борис Аркадьевич. Седовласый мужчина с синей папкой в руках приблизился к щебетавшей парочке и, не произнося ни слова, дёрнул иную на себя за плечо, до боли то сжав. И только Нечаев двинулся к наглому врачу, чтобы высказать пару ласковых и высвободить девушку, как кулак ударил точно в чужой нос с характерным тихим хрустом.
- Если ещё раз ты так сделаешь, я сломаю не только нос.
Майор ликовал.