Глава 4.
Моё терпение - не цепи, сковывающие меня по рукам и ногам. Моё терпение - это материя. Тонкая ткань, оборачивающая всего меня в герметичный кокон. Одно неосторожное движение - внутри или снаружи, неважно, - и всё, -разгерметизация. Что вырвется из этого кокона полностью зависит от ситуации.
Как бы там ни было, действительность, черт возьми, сурова ко мне как никогда: дверь настежь, кругом сизый смог, в ванной комнате какая-то мышиная возня. Извращённое воображение может многое нарисовать к подобному саундтреку. Это адски походит на крадущуюся поступь катастрофы. И это сиюминутно швыряет меня в огромный чан до краёв наполненный злом, чёрт знает почему. Едва ли я могу припомнить, что б прицеплялся к кому-либо как репей, не иначе паразитической лярвой, и преследовал, будто тень. Любая, совершенно любая из тех кого я когда либо имел, могла проваливать на все четыре стороны, если не была мне нужна. А ни одна из них и не была. Всё это лишь развлечение. Рок-музыка не плохой метод съёма. Серьёзно. Парни подаются в рок только по двум причинам. Для того, чтобы выплеснуть ярость. Или, для того, чтобы затаскивать тёлок в койку. Всё проще чем кажется на первый взгляд. Какого чёрта я подался? Из-за первого. Остался из-за второго. Существует ли третье?.. Я не знаю. Я не верю в это дерьмо. Что бы не говорил мой отец, я совершенно бесталанен. Мне нравится рок, нравится гитара, нравится петь, в конце концов сочинять, преобразовывать мысли, шифровать их, мне нравится!.. но стоит ли за этим нечто большее, чем источник удовольствий? Да ну на хер, это не дар. Это проклятье. Натуральное, - возлагающее запретную печать на сон, и не дозволяющее покой, покуда не выскажется по средствам моего разума и тела. Проклятье.
Одно из них. Другое громит ванную комнату: флаконы, тюбики... - во все стороны; полотенце летит мне прямо в морду, - хаос. Я уворачиваюсь, но это пиздец. Не знаю, что с ней такое, но оно мне не нравится.
Задержать дыхание.
Белые, как инеем покрытые, локоны парят вокруг неё, обвивая тонкие пальцы, или пальцы взбивают этот платиновый вьюн. Звуки, вырывающиеся из её горла, утробные и сдавленные, словно её душат; дыхание явно учащённое и поверхностное. Она бешеная. Просто громит всё, что попадаемся под руку, в клочья рвёт ширмы реальности. Как знакомо. Её дико сорвало, осеняет меня, наконец.
Задержать дыхание.
Не то чтоб я рассчитывал на лёгкое разрешение проблемы... Но, пожалуй, ожидал, что она более вменяема.
Ладно, это мы уже проходили. Находясь у руля «Эвтерпы» я уже напарывался на такого рода подводный камень. Сташ - конченый придурок. Просто ядерная смесь всех самых отрицательных черт Коляна и Тори вместе взятых, и склонность систематически забивать на все дела к херам, кроме самоуничтожения, в самый неподходящий момент - это про него. Насилие, к несчастью (или к счастью) действеннее слов. Давление несёт куда более ощутимый эффект. Иногда стоит отшвырнуть от обрыва стоящего на краю. Даже если падение назад будет чертовски болезненным. Правда, Сташ всё-таки не девушка. Ему, дабы сбить помутнение рассудка, достаточно лишь хорошенько всечь, отматерить до забивания эго в угол, и повторить процедуру, если вдруг с первого раза не понятно. Обычно до него доходило с первого. Вот реально первоочередная проблема связанная с Тори, то, что она девушка, черт возьми. А в главных, не безразлична мне. Будь это не так, неприятностей было б меньше. В разы меньше.
Задержать дыхание.
Хватаю Тори за хаотично мечущиеся руки в запястьях, прежде чем она успевает мне всеч. Намертво сжимаю в одной ладони, второй рукой врубаю холодную воду и что-то кричу ей, чисто по инерции, безотчетно, словно надеясь, что это возымеет эффект. Как бы не так. Она вырывается, но совершенно молча, - ни слова, только гортанное рычание, сквозь рваное поверхностное дыхание.
Перехватываю её рывком за талию и практически запихиваю под ледяные струи душа. Она извивается, с трудом мною сдерживаемая, точно змея в тисках. Сам с ног до головы вымок, но хватку не ослабляю - насрать. Слышу хрип, через шумный поток воды, кашель.
Я ведь вовсе не хочу её утопить, так?
Нет, вообще-то очень хочу. Но не сегодня.
Тори нахлебавшись воды, в яростных метаниях, наконец, хотя бы начинает дрожать от холода. Реагирует на внешние раздражители - уже неплохо. С разворота шарахается, прислоняется спиной к кафельной стене, будто может упасть, и всё ещё не соображает, что я её держу. Мотает головой, будто силясь вышвырнуть что-то из головы. Армию бесов, я полагаю. Мокрые волосы, хлестнув меня по лицу, липнут к её хрупким плечам, и через светлую пелену, глаза, наполненные паникой до краёв, взирают сквозь меня. Она обмирает, и я воочию вижу, как опасные блики бессознательного в этих диких глазах растворяются, словно умирающие звёзды в бескрайнем космосе. Дерьмо, нельзя её трогать... Меня аж парализует. Я забылся. Нельзя, - это табу, это догма. Ослабляю захват, готовый убрать свои грёбаные руки, но тут же вспоминаю: этот рубеж разрушен. Она переносит прикосновения. Но Вика обмякает, стремительно слабеет... Упадёт! Чёрт! - орёт в голове взбаламошным набатом одно и то же, как на репите. Но она, не шелохнулась даже, запутавшись в беспорядочной паутине своих же мокрых локонов, будто в сетях.
Это уже было, чёрт.
Я испугался. Она на пару суток погрузилась в аффективный шок, ещё тогда, когда я заявился на ночь глядя, нашёл эту коробку, и её совершенно не в себе... А это страшно до усрачки. Человек вообще ни на что не реагирует. Она не реагировала. А когда вдруг очухалась, её уже направляли в стационар несколько специфичный. Помогла Сола. Знала кого-то там, сумела договориться. Но, чувствую зря. С Викой тогда ещё что-то случилось, мозг не может каротить на ровном месте. Возможно, мы ошиблись, и зря поприветствовали госпитализации. Визит Гетмана, честно говоря, меня в этом убеждал. С ней что-то очень хреновое происходит.
Хочу расслабить руки, отпустить, но она упадёт и разобьёт голову о кафель, или о край ванной, или раковины. Я не могу отпустить. Она ритм-гитаристка, у нас тур на носу, бла, бла, бла... Ещё отговорку? Тысячу отговорок, только не правду. Она не всегда нужна. Она всегда губительна. Особенно моя.
Красноватый фильтр медленно наплывает на куцый серый мир, от нервного скачка. Я слышу удары пульса в голове, словно отдалённые басы. По венам разливается удушливый жар, оплетает грудную клетку, стягивает словно, или что-то жгучее в этой клетке растёт и растягивает стенки кокона, что-то похожее на жидкую красную ртуть или раскаленную сталь наполняет кокон. Главное не дать раскрепоститься этой красной волне, в противном случае, она обоих нас утопит как котят.
К моему удивлению, Вика держится на ногах, и её бессмысленный взгляд опускается на запястья, крепко сжатые в моей ладони. И вот оно - красный фильтр меняет спектр. Яркие голубые глаза врезаются в мои жестоким взором. Платиновые волосы, обретают чуть соломенный оттенок. Белая мокрая майка. Форфоровая кожа.
- Руки убрал, - хрипит Вика бесстрастно. Мои руки тут же взлетаю вверх, я буквально капитулирую отступая дальше. По лицу течёт вода, шмотки липнут к телу и, кажется, поскрипывают при движении.
Вика в сознании, но выглядит до безобразного странно, слишком... тихо. Настолько монументально, словно неживая. Ожидаю дальнейший всплеск, и морально полностью готов отражать атаку, чисто инстинктивно. Да только вот инстинкты здорово меня подвели в этот раз. Совершенно спокойно, без мата и истерик, она ступает на кафель босыми ногами. Без шума, суеты, и чёртового нижнего белья под насквозь промокшей футболкой.
Чудесно.
Задержать дыхание.
Проходит мимо меня, в коридор, подбирает красное полотенце с пола. Её немота и бесстрастие кажутся искусственными, она словно синтетическая кукла не чувствующая вообще ничего. Резкий контраст. Слишком резкий для меня. Слишком резкий даже деле неё. Ощущения чего-то крайне неладного, полностью порабощает мой разум, и внимание, прикованное к Вике, превращается в едкий концентрат. Всё так же неестественно плавно и спокойно, она заворачивается в широкое махровое полотенце и усаживается на край дивана. Я, последовав за ней, становлюсь напротив; привалившись плечом к стене с черно-белым граффити, скрещиваю руки на груди. Локти при этом, кажется, издают скрежет, как тугие шарниры, от напряжения во всём теле. Не отнимая взора от пола, она совершенно отрешённо спрашивает:
- Ну, давай, рассказывай, какого хрена ты здесь делаешь?
Она нарочно? Похоже на то. Хорошо, мы поговорим. На примитивном языке. Чертовски доступном.
- Это ты, прима моя, - произношу я, чувствуя, что связки просто окаменели, и голос звучит угрожающе и тяжело на слух, - лучше расскажи, чем ты так упоролась?
Она не реагирует буравя взглядом некую точку на полу. Нахмурившись, наконец, поднимает на меня глаза, полные напроч растерянных чувств.
- В смысле?
- Вот только не надо хер мне в уши вкручивать. Тебе придётся постараться, чтоб я поверил, мол, это не то, о чём я думаю.
Зажмурившись на мгновение, Вика уставляется на меня ещё более обескураженно чем прежде, и растерянно пожимает плечами, укутанными в полотенце.
- Но я, действительно, не...
- Нет, конечно, - перебиваю я, теряя, кажется, последние капли самообладания. - И я не приводил тебя в чувства пару минут назад. Ничего этого не было. Ты, мать твою, спишь, и видишь сны. Вик, уже не смешно, ясно тебе? Ты вообще в курсе, что от твоих этих методов забвения может наглухо пиздануть? - тело, словно независимо от меня подаётся чуть вперёд, но я сильнее стискиваю скрещённые руки, буквально удерживая себя от броска. - Ты и так трахнутая на весь чердак! - срываюсь я на крик, и не могу остановиться. - Этого мало, чёрт возьми!
Она хватается за голову, впиваясь пальцами в мокрые всклокоченные волосы, кривится, как от боли.
- Да заткнись ты и не перебивай! - распахнув глаза, она мечется взглядом перед собой, будто усиленно соображая. Обернувшись, протягивает руку. - Вон, - указывает она на пару пустых бутылок на гранитной столешнице, - реально все мои злоключения за минувший день. И вечер. И ночь, наверное. Ну, может, ещё немного травки... - отмахивается она витиевато, и уронив руку, расслабленно откидывается на спинку дивана. С неё точно с горы оползень сошёл, но меня это ничуть не успокаивает.
- Не беси меня, - цежу я сквозь зубы. - Я в наносекунде от того, чтобы свернуть тебе, на хер, башку. Ты мне лучше вот что скажи. Сколько раз ещё мне нужно вытащить тебя из дерьма, чтобы у тебя включились мозги?
Фыркнув, Вика лишь глаза в потолок закатывает.
- Да иди ты.
Натуральный нарциссизм. Если б кто-нибудь задумавшись, кто из нас «нарцисс» я или Вика, пришёл бы к выводу, что это я, он бы знатно облажался. Ни я, она - нарцисс в истинном своём проявлении. Человек, настолько эгоцентрично заклиненный на себе, что в окружающих видит лишь фигуры, в близких - близкостоящие фигуры. И все на одно лицо. Даже не шахматы в её глазах - шашки. И всё это на игровом поле, где правит одно единственное правило: никому не верь. Обладая при этом всеми качествами для абсолютной самодостаточности, она даже не верит в свою «нужность» без причины, попросту не осознавая ни на йоту, что для собственной «важности» не нужны причины. Почему сцена держит её на плаву, словно плот? Она так питается, ей жизненно необходима эта энергия - внимание. Какая-то её часть борется с вниманием, какая-то за него, отвоёвывая «значимость» своей собственной жизни. Но как только она теряет внимание к своей персоне, или ощущения значимости, или нужности, а особенно признания - пиши пропало. Отчасти поэтому всё так нестабильно с ней. Если однажды, эти ощущения пропадут все разом, её уже будет не спасти. И к сожалению та её часть, что воюет с нарциссом в ней, упорно игнорирует тот факт, что она нужна как минимум мне. Хоть, иногда я... своеобразно это показываю. Это пугает. Её «расцветание» в моих глазах. Её поведение. Эти качели... Не для меня. И в то же время, так тянет, что невозможно отказаться, не мыслимо отпустить, просто не посильно.
Оттолкнувшись от стены, я подхожу к ней, низко склоняюсь, упираясь вытянутой рукой в спинку дивана и, оказываясь на уровне её лица, остро чувствуя запах мокрых волос и чего-то цветочного, восточного, присущее только ей.
- У тебя десять минут, поняла меня? - чеканю я как можно беспристрастнее, хотя цветная гамма вырезает мне глаза, а её запах буквально душит меня. - Шмот, штукатурка, не знаю, что там ещё; главное, не забудь весло и мозги свои. Если они ещё остались.
Порой, когда меня конкретно заносит, кажется, будто мне грёбаные пятнадцать. Но лучше так, чем напрочь потерять над собой контроль.
Цокнув, Вика скептически встречает мой взгляд.
- По твоему, я в состоянии...
- По моему, ты в край ахуела! - выговариваю я на повышенных тонах; эти волны когда-нибудь нас разобьют о скалы. - Ты где угодно: в угаре, в трансе, блядь, в паралельной, сука, вселенной! Где угодно только не в состоянии!
Я полностью уверен, что вот сейчас, разверзнется ад. Всё уже полыхает к чертям. Я полностью сожран своим метаморфозом. Нервишки шалят. Что скверно. Тормозные колодки этой мыслительно-вычислительной машины внутри моей черепной коробки давно уже стёрты. И ей стоило бы помалкивать...
- Орать обязательно? - вопрошает она, без особого энтузиазма.
Когда-нибудь я точно её убью. Но не сегодня.
- Десять. Минут.
Она открывает рот, очевидно намереваясь возразить, но я её опережаю:
- Ни слова больше. Ни звука.
Я отстраняюсь, резко теряя эманацию сладковатых цветов. Прячу руки в карманы джинсов, и ухожу, захлопнув за собой дверь.
Спокойствия мне внутривенно, пожалуйста. Этот её паразитирующий эгоизм вымораживает просто. Я нередко выводил её на картель нарочно. Мне было любопытно, что же ею движет. То, что ничего ею не движет, я, увы, не сразу догнал. У неё просто отсутствуют любые стимулы продолжать. И не снискав ничего более вразумительного, чем тупо плыть по течению, не сопротивляясь, обивая все пороги и полностью игнорируя нехватку дыхания, она ни черта не видит что русло реки давно уже пустило её вниз по водопаду. Это даже не по наклонной падение - по отвесной, чёрт возьми!
Я не реже её выводил, чтобы увидеть, как она цветёт. Моя персональная седьмая печать, если угодно. Я так и не понял, почему она, почему лишь в чистейшей злости я вижу её в цвете, почему она так нравится мне?
Сколько можно себя убивать?
Но ни я, ни она не остановимся, очевидно, пока все вокруг не утонут в слезах и крови.
Просто там, где у кого-то синдром Петрушки, у неё синдром Пьеро. Она будто любит страдать, и заражать своей болью всех вокруг. И всё это - крики, склоки, уговоры, - всё это полная галиматья и никакого эффекта не производит, лишь углубляет её собственные страхи и топит в трясине опасений. Она сама прекрасно знает, что фривольно гуляет по чёртовой грани. Туда-сюда. Канатоходец вертопрах. Над обрывом. Это... не понятно? Только ей. Она ни черта не врубается, что такое смерть. Та самая смерть «после». Когда тьма уже настигла, сожрала свою жертву, и жертве уже всё равно, а тем кто останется, на горящей под ногами земле, ничего уже невозможно будет вернуть. Смерть лишь начало - точка отсчёта. Страшное происходит после.