Глава 13
День четырнадцатый
Сегодня я проснулась от того, что мысли в голове взрывали сны и разрушали воспоминания.
Я так испугалась, что забуду тебя, что на протяжении получаса судорожно вспоминала твои пропорциональные черты лица: завораживающий взгляд с легкой льдинкой, сосредоточенное выражение лица без единого намека на улыбку и губы. Манящие губы, сводящие меня с ума каждый раз, когда я останавливаюсь на них дольше, чем на две секунды.
Сегодня я впервые заметила мозоль от ручки. Я настолько поглощена записями в этом старом потертом блокноте, что перестала ощущать каких-то очевидных вещей, которых у меня не было даже во время учебы. На этих страницах заключен весь мой мир, я изливаю в них душу, эмоции, страхи и воспоминания.
Я боюсь забыть твои глаза все, что связано с моей прошлой жизнью.
Сегодня всю ночь и весь день льет дождь. Типичная лондонская мерзопакостная погода.Поток осадков настолько силен, что сквозь водяную завесу я не вижу улицу, и когда раздаются какие-то выстрелы, тщетно пытаюсь разглядеть, кого же убили на этот раз.
Пожалуйста, убейте меня. Я настолько слаба, что не могу причинить себе...
Боже, я слышу тяжелые торопливые шаги за дверью. Они становятся все ближе с каждой безбожной секундой, а мое желание умереть мгновенно ускользает из мыслей все дальше, уступая дорогу животному страху, пронзающему плоть.
Боже, как страшно. Я больше похожа на ходячий труп, ничем не отличающийся от тех зомбаков, но с каждым разом умирать все страшнее...
Тихие мужские голоса возвращают меня к реальности, и я ощущаю, как в ушах стучит кровь, а руки бросает в мелкую дрожь. Собираю всю неуклюжую волю в кулак, чтобы...
Беглый размашистый почерк, написанный наспех, обрывается на самом интересном моменте, что дает мне шанс пофантазировать на этот счет. Судя по тому, что пальцы зажимают не последнюю страницу блокнота, Еву все-таки спасли. Остается узнать кто именно и как это произошло...
Бросаю уставший взгляд в сторону свежего ожога, боль от которого удалось заглушить лишь увлекательными страницами из воспоминаний Евы Финч.
Глаза натыкаются на огромное белоснежное полотно, на котором еще в прошлой жизни отражались очередные нашумевшие блокбастеры, мелодрамы или же увлекательные мультфильмы. Опускаю взгляд на окровавленную бейсбольную биту с острыми поражающими элементами, с помощью которой обезвредила парочку муз, стоящих на моем пути к кинотеатру. Откидываю голову назад, затылком натыкаясь на жесткое изголовье кресла из темно-бордовой ткани и продолжаю в сотый раз пересчитывать горящие лампочки на потолке. Добрая половина из них и вовсе обесточена, а остальные либо продолжают тускло освещать все пространство кинозала, либо время от времени нервно подрагивают, создавая впечатление, что вот-вот погаснут.
Да, я снова сбежала от них.
Да, я не должна была этого делать.
Но я сделала это уже во второй раз, противореча приказу корпорации.
Я не понимаю, не понимаю... не понимаю, что со мной происходит. Только что я сидела в привычном кругу ребят из группы «Торнадо», но вот спустя мгновение, ощущая прохладный корпус оружия в руках, я будто вновь оказалась на страницах блокнота Евы Финч.
Я путаю реальность с вымыслом, сон с реальностью... или сознание Евы во что бы то ни стало пытается возродиться из пепла, достучаться до истоков разума, свести меня с ума...
Плотно зажмуриваю глаза до появления бесконечных белых фигур, изгибающихся зигзагов и искрящихся точек. С силой сжимаю блокнот в руках и, громко выдыхая, вновь погружаюсь в неровные страницы дневника незнакомой мне девушки с одним единственным намерением — отыскать вразумительные ответы на огромное множество вопросов, ежедневно вспыхивающих в сознании.
День двадцать первый
Изо дня в день я ловлю себя на мысли, что до безумия, до чертиков, до изнеможения хочу домой.
Такое бывает, когда ты долгое время находишься там, где не хочешь находиться. К примеру, школа, ненавистная работа или день рождения, где ты не знаешь никого кроме именинника, ведь пригласили тебя туда лишь из вежливости.
Но каждый раз меня словно обдают ледяной водой, когда я осознаю, что ни у кого из нас больше нет дома. Его попросту не стало. Он исчез, испарился, как и вся наша прошлая жизнь.
Я так отчаянно хочу прийти в родные безопасные стены, заварить чашечку кофе с двумя ложками сахара, включить бесполезные новости по телевизору для общего фона и приступить к повторению прошедшей лекции, чтобы не облажаться на следующем занятии.
Нет, я хочу облажаться на очередном занятии или завалить решающий тест по анатомии, опозориться на глазах всего курса, прийти в университет без бюстгальтера, криво накрасить губы, задевая помадой кончик зуба — все, что угодно, лишь бы изо дня в день не просыпаться в эту кошмарную атмосферу.
А самое ужасное даже не то, что я и понятия не имею, что произошло с мамой и где она находится в данный момент, а то, как я попрощалась с ней в последний раз. В тот самый раз перед тем, как обрушились небеса и на землю вступил сам дьявол во плоти в виде ужасающего вируса, жаждущего напрочь уничтожить непокорных людишек.
Я была чертовски зла на нее.
Я была настолько зла, что сбежала из дома к подруге, прихватив с собой лишь телефон, пару тетрадей по латыни и учебник анатомии. Лесли тогда сказала мне, что я поступила правильно и что мама не имеет никакого права вмешиваться в личную жизнь своей совершеннолетней дочери.
«Пусть продолжает менять подгузники Иззи и переживать о цвете их содержимого, но никак ни о том, кого тебе любить», — проворчала она тогда, раздраженно закатив глаза.
В какой-то степени подруга была права. Мама слишком испугалась того, что меня отчислят из университета, когда узнают о связи с одним из преподавателей.
«Ты хочешь потерять все, к чему мы так упорно шли? Тебе не нужно образование? Ты хоть знаешь, скольких они отсеяли, чтобы взять тебя на это место?!» — кричала она изо дня в день мне в лицо.
Нет, моя мама замечательная женщина, мать, жена... но что касается моего образования — ей каждый раз будто сносит крышу. Наверное, все потому, что в молодости она так мечтала попасть в имперский колледж Лондона, но так и не прошла вступительные испытания целых три раза. Поэтому, как только я появилась на свет, мама приняла твердое решение — ее дочь должна обучаться в этом престижном университете при любом раскладе.
И я была осведомлена об этом еще лежа в подгузнике на пеленальном столике.
Но ведь ирония судьбы — чертовски коварная штука. По-другому и не назовешь тот факт, что меня угораздило по уши влюбиться в неприступного и чертовски привлекательногопреподавателя анатомии. Думаю, не стоит описывать то, с каким нетерпением и трепетом я ждала занятий с ним, как зубрила все учебники по его дисциплине и как упорно готовилась к каждой лекции, чтобы блеснуть умом и хоть как-то привлечь его внимание.
Каждый раз, когда его ледяной взгляд касался моего лица, шеи и плавно скользил по рукам — мои легкие впивались в ребра, во рту пересыхало, а в ладонях скапливался пот, который тут же отпечатывался на белоснежных страницах. Каждый раз пока я, стоя за недоступной трибуной, скрывающей дрожащие коленки, вещала про очередной доклад, сделанный наспех с утра пораньше который даже не входил в перечень домашнего задания — он, не отрываясь, продолжал сжигать меня своим взглядом прозрачно-серых глаз.
Его зрачки из самого тонкого льда прожигали кожу и порождали во мне тысячи эмоций, возбуждали дремлющие вулканы и в буквальном смысле уговаривали бросить к черту всю эту скучную писанину и наброситься на него прямо в аудитории.
Меня пленил его умопомрачительный парфюм с тонкими нотками черной ванили, который, казалось, заполонял любые пространства, где бы он не находился. Меня сводил с ума его мимолетный жест руки, когда он поправлял удушающий галстук на шее или сексуальноторопливо проводил рукой по волосам, его хитрый прищур глаз, когда он сомневался в правдивости слов очередного студента и тот беглый взгляд на дорогущие часы лишь сам Господь знает их настоящую цену на левом запястье с кожаными ремешками. Каждый раз они были разные, ровно соответствующие определенному дню недели: по вторникам и пятницам — итальянские с рыжим толстым ремешком и массивным круглым циферблатом, по четвергам — строгий черный ремень с часовой панелью попроще, а по понедельникам и субботам он носил лишь фитнес-браслет, показывающий какой он чертовски привлекательныйпройденное количество шагов, часов сна и таймер, отображающий точное количество времени до следующего приема пищи.
Но я была не единственная девушка в университете, у которой при одном только упоминании его имени перехватывало дыхание. И этот факт лишь усложнял мою задачу. Но та мимолетная искра, каждый раз мелькающая в его ледяном взгляде, на долю секунды направленном в мою сторону, давала мне неугасающую надежду, дрожащие коленки и чертовски много чего еще.
И я не прогадала.
Прямо сейчас он — мой единственный уютный дом, мои безопасные стены, куда хочется возвращаться вновь и вновь, отгоняя навязчивые мысли об уходе. Ведь именно он спас меня от катастрофической нехватки его объятий и неминуемой гибели на пятнадцатом этаже.
Сейчас, не имея ничего вокруг — я нахожусь рядом с ним. Знала ли я об этом, когда в очередной раз засыпала с мыслями о том, чтобы быть с ним? Когда изо дня в день загадывала желание, чтобы в любой момент иметь возможность взять его за руку, заключить в объятия до хруста костей или ощутить его чертовски горячие и властные губы на своей коже?
Как бы то ни было — я добилась всего, чего хотела, но какой ценой? Так ли сейчас важно, что происходит с моим сердцем, когда он касается моей щеки или что творится в моих мыслях, когда мы сидим в обнимку на крыше очередного дома, провожая десятый по счету закат?
Важно ли все это теперь, когда вокруг нас бездонная и беспроглядная тьма со смердящим запахом смерти?
— Иногда я задаюсь вопросом: на кой черт я все это делаю? — вдруг раздается знакомый голос в самом конце кинозала, прерывающий чтение. Пару секунд Рон выдерживает паузу, медленно спускаясь по ступенькам, облаченным в красный ковролин. Каждый его неторопливый шаг сравняется с моим пульсом, наращивая и наращивая темп. — Каждый день рискую жизнью, добываю пропитание, кров, от своих же людей спасаю какую-то девчонку, которая меня даже не помнит...
Он перешагивает через уничтоженную мною музу в форме работника кинотеатра, и подходит к самому крайнему ряду, где располагаюсь я с небольшой пачкой соленого попкорна и бейсбольной битой на соседнем кресле. Пару секунд он мимолетно оглядывает большое белоснежное полотно и тут же бросает взгляд в сторону будки киномеханика, пристально разглядывая проектор из черного пластика с огромным стеклянным глазом.
— Наверное, ты любил ее, — отвечаю я, прочищая горло. Я провела достаточно времени в полной тишине и молчании за чтением дневника, чтобы горло напрочь лишилось влаги.
Он улыбается.
Той самой горькой, подавленной улыбкой, которую хочется напрочь стереть с лица земли. Отводит отстраненный немигающий взгляд куда-то в сторону, проводит рукой по лицу, взъерошивая темные волосы, и печально ухмыляется.
— Эти люди... там в супермаркете, они рассчитывают на меня. И я даже не знаю, когда это случилось... когда это, черт возьми, произошло, — с легкой усмешкой произносит он, плюхаясь в соседнее кресло справа от меня. Его невозмутимый взгляд устремляется куда-то сквозь белоснежный экран кинотеатра, а левая ладонь с силой сжимает общий подлокотник, разделяющий наши руки всего в дюйме друг от друга. — Но... что ты знаешь о любви?
— Любовь — это привязанность, — честно отвечаю я, продолжая разглядывать его греческий профиль с идеально ровным носом и практически убеждаюсь, что прежде чем Рон появился на свет, создатель измерял его ровные черты лица точно по линеечке, боясь ошибиться даже на дюйм. — Это все, что я знаю о ней.
И я никогда не смогу познакомиться с любовью, хочу добавить я, но что-то глубоко внутри заставляет заткнуться.
— Ты всегда отвечаешь прямолинейно, да? — устало произносит он, тяжело вздыхая. — Ни капли лжи, даже ни единого намека?
Я коротко киваю в ответ, продолжая разглядывать его профиль. Некоторое время он молчит, костяшкой указательного пальца задумчиво почесывая ямочку над верхней губой.
— С научной точки зрения любовь — всего лишь химические реакции в организме, которые говорят, что с этим человеком можно смешать свои гены, — ровным тоном произносит Рон, продолжая глядеть на пустой белоснежный экран.
— Ты хотел смешать свои гены с Евой? Поэтому ты называл ее так? — спрашиваю я, но почему-то почти уверена, что он проигнорирует мой вопрос, поэтому сходу решаю задать уже другой. — С наукой все понятно, а что, по-твоему, означает любовь?
С его губ слетает едва заметная усмешка, плавно перерастающая в мимолетную улыбку. Он поправляет кобуру с оружием, устало потирает веки, проводит ладонью по лицу и громко выдыхает.
— И как же я ее называл? — Рон впервые за несколько минут направляет заинтересованный взгляд прозрачно-серых глаз в мою сторону, вопросительно изгибая бровь.
— Солнце, — тихо говорю я, сглатывая слюну. — Ты называл ее солнце, и ей это нравилось.
Парень медленно прикрывает веки и со вздохом сожаления откидывается на спинку кресла, некоторое время молча массируя виски от накопившейся усталости.
— Откуда ты... — он нервно сгладывает, будто эти слова даются ему с непосильным трудом, — откуда ты знаешь? Об этом ни слова не сказано в ее дневнике.
Он читал ее дневник. И я почему-то уверена, что он знает наизусть каждое написанное слово.
— Я... — произношу первый слог и с каждой секундой осознаю, что впервые не знаю, как ответить на его вопрос. Неужели я начинаю путать странные сны, граничащие с воспоминаниями Евы, со страницами ее дневника? — Я... мне пару дней назад приснился сон. Там ты и я, то есть она... на каком-то мосту, и я...
Натыкаясь на две удивленные глыбы льда напротив, я теряю ход мыслей и прерываюсь на половине предложения. Он слегка сощуривает веки, брови хмуро сходятся на переносице, и в его глазах из самого холодного льда я улавливаю тонкие нити надежды, за которые он желает ухватиться.
Но я не могу, не могу... я не в силах протянуть руки, намертво прикованные к телу.
— Ты же... — он запинается, слегка прокашливаясь в кулак, — ты же понимаешь, что это никакие не сны?! Это ее воспоминания пытаются прорваться сквозь твое сознание.
Качаю головой, всматриваясь в спинку впередистоящего сидения кинозала, и постепенно осознаю, что он прав. Это никакие не сны и пора уже прекращать убеждать себя, что сны снятся лишь инфицированным.
Это ее воспоминания душат меня по ночам, лишая кислорода и будоража сознание. И, что-то мне подсказывает, пока я не разберусь с тем, кто я есть на самом деле — они продолжать взрывать мой рассудок.
Возможно... возможно, прочтение дневника Евы Финч служит дополнительным толчком к воспоминаниям, пытающимся вырваться наружу во время снов. И, в конце концов, кто-то из нас одержит победу.
Со мной явно что-то происходит, но я не... я не знаю, не понимаю, я ничего не понимаю...
Его теплая ладонь мягко накрывает мою, вырывая из долгих раздумий. От неожиданного прикосновения я дергаюсь, но он лишь крепче сжимает мою руку, не давая ни единого шанса на сопротивление.
Ко мне никто не прикасался уже несколько недель. Не считая импровизированных драк и незапланированных побоев. Я не знаю каково это — прикосновение, не подразумевающее за собой тяжких последствий. Я и не догадываюсь, что такое полноценные объятия и уж тем более головокружительные поцелуи, от которых подкашиваются ноги.
Не имею ни малейшего представления, о чем писала девушка несколько месяцев назад в дневнике. Но прямо здесь и сейчас, рядом с ним, я ощущаю себя... той самой Евой Финч. И понимаю одно — все это неправильно. Так быть не должно. Я немедленно должна прекратить это прямой сейчас. Прямо сейчас, прямо сейчас, прямо...
Моя кисть резко отрывается от его горячей ладони, словно прикоснулась к раскаленному железу, и я уже мчусь вперед, минуя бесконечные ряды кинозала. Бешеное сердце продолжает нервно колотиться в ушах, заглушая все посторонние звуки вокруг, и я несколько раз сглатываю, хватаясь за ручку двери кинотеатра, чтобы поскорее вырваться из этой накаленной атмосферы. Но его рука вновь цепляется за мое запястье, резко потягивая назад и останавливая мой ход.
Рон ловко хватает меня за горло, мягко припечатывая к соседней стене. Его теплые пальцы продолжают обхватывать мою шею, но явно не с намерением задушить или нанесли какой-либо вред.
Он тяжело дышит, его горячее дыхание обжигает шею, а обветренные губы находятся в опасной близости от моей кожи. Я не смею шевелиться, ожидая, когда же сердце перестанет так бешено колотиться в ушах и гадаю, каким будет его следующий шаг.
— Ты спрашивала, что означает любовь по моему мнению? — его таинственный шепот раздается в интригующей близости от уха. — Солнце, ты — нож, рукоятку которого я проворачиваю изо дня в день, но так и не решаюсь вырвать наружу, — он сглатывает и делает небольшую паузу. За это время я успеваю раствориться, исчезнуть, погибнуть в его руках и возрождаюсь вновь, когда слышу его приглушенный шепот, ощущая, как шероховатая поверхность его губ едва касается мочки уха. — Это и есть любовь, моя дорогая. Это и есть чертова любовь.
Тело наотрез отказывается слушаться, прирастая к холодной стене. Несмотря на временный паралич, я собираю всю волю в кулак и сгибаю руки в локтях, намереваясь оттолкнуть его от себя. Но он лишь ловко перехватывает мои руки в воздухе и с силой приподнимает их вверх вдоль моего тела, продолжая крепко удерживать запястья.
Он наклоняется ближе, еще ближе, и в один момент меня охватывает тьма.
У нее чертовски манящие глаза с толстой коркой льда, которая обжигает одним только взглядом, одним прикосновением, одной лишь мыслью...
Я перестаю дышать, когда его властные губы встречаются с моими дрожащими. У меня в прямом смысле слова перехватывает дыхание, в легких заканчивается кислород, сердце сжимается до размеров изюма, и я уже перестаю сопротивляться тому ощущению, которое блокировало каждое скованное движение.
Спустя целую вечность мои бескровные губы слегка раскрываются, позволяя дать ему шанс на все что угодно. Дать ему шанс осыпать мою кожу поцелуями до тех пор, пока я не испущу последний вздох. Дать ему шанс возродить все те воспоминания, заблокированные в моем сознании. Позволить ему сделать все, чтобы...
Но очередной разряд тока парализует левое запястье, нагло врываясь в сладкие иллюзии, разрушая мысли и несуществующее пространство, между нами. Я издаю тяжкий всхлип, нервно одергивая от него пострадавшую руку. Он не сопротивляется, лишь крепче прижимает меня к себе всем телом, вместе со мной ожидая, когда пройдет очередной приступ боли. Рон некоторое время молча поглаживает мой затылок, а я вплотную прижимаюсь к его груди, улавливая отголоски его учащенного сердцебиения.
Его темная футболка-поло из твердой застиранной хлопковой ткани отдает легким ароматом марсельского мыла — тот дешевый и легкодоступный аналог любого другого современного мыла. Тот продукт, мимо которого любой житель в прошлом прошел бы мимо, предпочитая ему более качественный стиральный порошок с приятными отдушками. Но прямо сейчас, за неимением других средств, люди рады даже такому подарку судьбы, чтобы хоть как-то поддерживать прежнюю гигиену.
Два разряда тока за столь короткий промежуток времени — это убийственно для моей кожи на запястье, от которой и так практически ничего не осталось после прошлого раза.
Ожоги на коже стали регенерироваться намного дольше. Быть может это связано с учащенными разрядами тока. А может быть моя кожа имеет ограниченное количество попыток на сверхбыструю регенерацию?
Прямо сейчас, стоя посреди опустошенного кинотеатра, плотно прижимаясь к одному из повстанцев, понимаю лишь одно — я не имею ни малейшего понятия кто я и что происходит с моим организмом. И правда ли, что в дюйме от меня находится тот упрямый повстанец и хладнокровная машина для убийств, о которой рассказывала мне Диана — вице-президент корпорации?
Я ничего не знаю о тех, кто меня окружает и еще больше о тех, кто отдает приказы, сидя со всеми удобствами в комфортабельной корпорации.
Ни одно, ни другое не играет мне на пользу.