Глава 8
Я внимательно осматриваю серебряный браслет, сопоставляя имеющиеся факты с предположениями повстанца, и наблюдаю, как его корпус переливается под лучами редчайшего лондонского солнца. На нем крупным шрифтом выгравировано название корпорации, которая увековечила свое имя в новейшей истории человечества.
За прошедшие несколько недель, находясь вдали от корпорации, браслет обезвредил меня током лишь три раза: впервые это произошло в день знакомства с повстанцами, как только я приняла ребенка на руки; последующие разы это случалось лишь тогда, когда я зачитывалась строками из дневника Евы Финч.
У всех событий так или иначе есть одно связующее звено — прошлая жизнь девушки.
Ее воспоминания, запечатленные на бумаге, в той или иной степени пробуждают во мне неопределенную бурю эмоций, и как только начинает зарождаться самый слабый огонек — браслет тут же подавляет его посредством тока, путает все карты и в буквальном смысле заставляет ощущать лишь боль.
Ничего, кроме боли, ничего, кроме боли, ничего, кроме...
— Выезжаем на рассвете, — хладно бросает Рон через плечо, когда мы вступаем в знакомые просторы библиотеки. — И без опозданий.
Я мысленно киваю, некоторое время продолжая наблюдать, как парень скрывается в одном из кабинетов, и задаюсь вопросом: по какой причине корпорация ни разу не связалась со мной за прошедшие недели? Я должна подготовить устный отчет о проделанной работе, что успела сделать, а на что понадобится чуть больше времени, выслушать оценку верхов и, возможно, получить новые приказы, заучивая дополнительную информацию об участниках группы и задании в целом.
Быть может, они не связываются со мной, потому как я все делаю правильно и к моим действиям у «Нью сентори» попросту нет вопросов, а для новых заданий еще не пришло время?
— Эй, — эхом раздается спокойный голос Питера с легкими нотками усмешки. — Чего замерла посреди коридора?
Я разворачиваюсь на знакомый голос и обнаруживаю повстанца на расстоянии вытянутой руки. На голове у него по-прежнему красуется черная бейсболка, одетая козырьком назад, слегка оголяющая его темные вьющиеся волосы, а руки намертво спрятаны в карманы темных брюк, местами заляпанных серой пылью. Как только наши взгляды встречаются, он вопросительно изгибает бровь, подавляя забавный смешок.
— Язык проглотила? — вновь усмехается он, и губ его касается половинчатая улыбка. Его явно забавляет общение со мной. — Хотя, знаешь, в таких условиях без нормальной еды любой проглотит собственный язык. Есть хочешь?
Коротко киваю, продолжая наблюдать, как повстанец резко разворачивается на пятках, продолжая удерживать руки в карманах, и неспешной походкой направляется в сторону импровизированной столовой. В полной тишине мы доходим до помещения, в котором о приеме пищи напоминает лишь металлический стол, окруженный полуразваленными деревянными стульями.
Питер открывает дверцу холодильника, принявшего роль импровизированного шкафчика для складирования пищи, найденной на просторах улиц, кишащими мертвыми тварями. Несколько секунд он гипнотизирует содержимое, едва опираясь об дверцу.
— Черт, Ханна уже все собрала, — констатирует он и, плотно поджимая губы, с грохотом закрывает дверцу холодильника. — Тогда будем довольствоваться тем, что осталось.
Он берет со стола пару бутылок воды, открывает шуршащую пачку снеков и бросает в мою сторону протеиновый батончик с малиной. Пестрая желтая упаковка пару секунд скользит по металлической поверхности стола, пока я ловко не перехватываю ее, сжимая в руках.
— Последние месяца два нормальная еда начала преследовать меня во снах, — со вздохом сожаления произносит он, отпивая воду. — Думаю, не только меня. Мы уже и забыли, что еда может быть горячей, еще и вкусно пахнуть. Мой желудок настолько привык к этой еде, что иной раз кажется, что он сжимается до микроразмеров, лишь бы не жрать эти печенья и консервы.
Я продолжаю с жадностью уплетать батончик, запивая его прохладной водой. Жидкость медленно проникает в пищевод, от чего создается ощущение приятного холодка.
— Молчишь, да? — ухмыляется Питер, подавляя смешок. Пару секунд он откидывает голову назад, разглядывая до тошноты знакомый белоснежный потолок. — А знаешь, мы даже с тобой чем-то похожи.
— Не думаю, — коротко отвечаю, впервые распознавая свой хриплый голос, отдающийся эхом в глухих стенах.
— Нет, правда, — говорит он надтреснутым голосом, в котором слышится грусть, будто бы и сам удивлен этому факту. — Мы оба практически ни с кем не общаемся и предпочитаем все свободное время проводить в полном одиночестве.
— Я вынуждена проводить с вами все свое время из-за приказа, — твердо констатирую я. — Только никто из вас этого не хочет.
— Возможно. Но факт остается фактом — мы ни с кем не общаемся, — парень коротко кивает, подтверждая свои слова. — Хотя... прежняя Ева поддерживала общение со всеми членами группы. Не сказать, что она была супер общительна, но явно обладала задатками лидера, который должен все и всех держать под контролем. И меня чертовски это раздражало.
— Спасибо за ужин, — я резко встаю из-за стола, от чего ножки стульев издают истошный скрип.
— И все? — бросает он удивленную усмешку мне в спину. — Ты бездушная и бессердечная машина, Финч, но я еще никогда не сдавался...
День одиннадцатый
Сегодня ровно третий день, как я ничего не ем.
Нет, у меня еще остались запасы еды, и голодаю я не намеренно. Как только в меня попадает любой кусок пищи — организм тут же отвергает его и мне приходится проводить некоторое время в обнимку с белым другом.
Хоть кто-то всегда встречает меня с распростертыми объятиями.
Возможно, это такая своеобразная реакция организма на стресс.
Я так переживаю за маму и Изи. Я не знаю, где они, что они делают и живы ли вообще. А если живы, то, как мама справляется? А если она мертва, то, что стало с Изи?! Вдруг она прямо сейчас голодная плачет в одиночестве, зовя маму и не понимает, что происходит?.. Не понимает, почему к ней никто не подходит, не берет на руки, не играет, не кормит и не укладывает спать... А вдруг мама превратилась в того кровожадного зомби и просто...
Нет. Нет. Нет.
Этого не может быть.
Каждый возможный сценарий, прокручивающийся в моих мыслях, накрывает меня с головой, и я не в силах сопротивляться эмоциям. Плотно прижимая потную ладонь к губам, я подавляю нервные всхлипы и продолжаю лежать на ледяном полу, рассредоточено разглядывая белоснежный потолок.
Где ты сейчас, когда я в тебе так нуждаюсь?
Когда кого-то очень сильно ждешь — он обязательно опоздает. Я хочу, чтобы ты опоздал. Но, прошу тебя, только приди. Я здесь, я жду тебя и до сих пор верю, что ты спасешь меня.
Спаси меня от самой себя.
* * *
Я опираюсь об прохладные каменные перила Тауэрского моста и с легким опьянением рассматриваю открывающийся вид на ночной город, утопающий в бесконечных сверкающих огнях. Мимо снуют проезжающие автомобили, время от времени сигналя друг другу в след, вокруг раздаются размеренные голоса французской речи, вперемешку с английской.
Город кишит туристами, в особенности в ночное время суток: влюбленные парочки беззаботно шатаются по незнакомым улицам, мельком разглядывая достопримечательности, кто-то не спеша выгуливает собак, зависая в телефоне, а кто-то делает уже тридцать пятое селфи на фоне ночного города, с каждым щелчком надеясь на более лучший результат.
— Ты же прекрасно понимаешь, что так нельзя, — откуда-то сбоку раздается знакомый, хрустящий как гравий голос.
Его хрипота каждый раз ломает мне кости и вовсе не потому, что она мне не нравится, но то, с какой интонацией он употребляет ее — заставляет перелезть через перила, шагнуть в пропасть и окунуться в прохладные воды Темзы.
Я поворачиваю голову в ответ на его голос.
Черт возьми, я готова отдать все, что угодно, лишь бы целую вечность и еще пару секунд любоваться его профилем. Я готова простить ему все, что угодно, чтобы бесконечно разглядывать его вдумчивый взгляд в сочетании с тем легким намеком на улыбку, от которого кожа покрывается приятными мурашками. Я готова посвятить вечность, чтобы разглядывать его небесные глаза, покрытые толстой коркой льда. Вечность и еще пару дней на то, чтобы растопить ее.
— Мне плевать, — отчаянный шепот срывается с моих губ в сопровождении с белоснежным паром изо рта, и я лишь глубже кутаюсь в красную куртку, съеживаясь до размеров изюма. — Это моя жизнь... это наша жизнь, и я хочу, чтобы мы прожили ее, не обращая внимания на какие-то негласные правила, придуманные черт знает кем.
Кажется, даже сам скорпион, поселившийся на его шее, с упреком качает своими темными клешнями на мой резкий ответ. Но выражение его лица ничуть не меняется, лишь уголок губ едва заметно приподнимается вверх. У него всегда так — лишь намек на улыбку, но даже призрака улыбки достаточно, чтобы я оцепенела, застывая над пропастью его бездонных глаз.
— В тебе говорит юношеский максимализм, солнце, — мягко произносит он, продолжая глядеть куда-то вдаль.
Солнце.
До нашего знакомства я и не подозревала, что всего одно слово может поднять настоящую бурю эмоций. Мои легкие протыкаются тысячами игл, напрочь забывая сделать очередной вдох. Я отчаянно хватаюсь за рукав его черного пальто, прижимаясь к нему всем телом и ощущаю, как в нос мгновенно ударяет до боли знакомый аромат черной ванили. И не потому, что прямо сейчас земля уходит из-под ног от его спокойного, опьяняющего голоса, а потому что отчаянно хочу быть ближе. Хочу ощущать его горячее дыхание на своей шее, хочу зарываться в его волосы и задыхаться от ненасытных поцелуев, хочу прикасаться к нему тогда, когда захочу, а не по чертовски раздражающему расписанию.
Его рассредоточенный взгляд в сочетании с прямыми, едва нахмуренными бровями, скользит по воде, по мерцающим вдали огням, по бескрайнему небу, усыпанному бесконечными звездами.
Но только не по мне.
Я уже готовлюсь испускать очередной тяжелый вдох, как вдруг ощущаю, как его горячая ладонь нащупывает мою, и спустя мгновение наши пальцы переплетаются в единое целое. Крепко удерживая его руку, я буквально хочу закричать от мимолетного счастья. Стонущий и надорванный крик вырывается из легких, и мне едва удается сдержать его, плотно прижимая свободную ладонь ко рту.
Опьяненные бабочки в животе уже готовы совершить очередное сальто.
Мгновенно подрываюсь со спального мешка. Настолько быстро, что перед глазами появляются черные мелькающие точки и исчезают лишь тогда, когда я несколько раз моргаю. Тяжело дыша, одной рукой хватаюсь за живот, а второй ощупываю лоб тыльной стороной ладони.
Что это было? Очередной осознанный сон? Или сознание решило сыграть злую шутку, подбрасывая воспоминания из жизни Евы?
Сглатываю, чтобы хоть как-то осушить горло и избавиться от неприятного ощущения во рту. Прощупывая серебряный браслет на левой руке я наблюдаю, как от вчерашних волдырей на коже не осталось и следа и с минуты на минуту ожидаю нового разряда. Но неторопливые шаги за дверью отвлекают внимание, поэтому я тут же надеваю бейсболку, кладу миниатюрный блокнот в карман штанов, поднимаюсь с места и выхожу навстречу прохладному воздуху знакомого коридора.
— Я как раз шла за тобой, — наспех проговаривает Грейс, пытаясь восстановить дыхание, когда я практически сразу же натыкаюсь на нее в коридоре. На ее плечах возле живота закреплен прочный эрго-рюкзак мятного оттенка, в котором малышка Изи шаловливо болтает ножками, наблюдая за мной со стороны со смущенной улыбкой на лице. — Мы выезжаем через пять минут.
— Где вас носит? — раздраженно спрашивает Ханна, когда мы спускаемся на первый этаж, натыкаясь на нее возле лестницы. Девушка возмущенно переплетает руки на груди, и на ее голове я замечаю знакомую черную бейсболку, надетую поверх собранных в высокий хвост светлых волос. — Я уже устала слушать нервные ругательства Сэма.
Мы делаем первый шаг в сторону выхода, как вдруг раздается мощный выстрел со стороны улицы. Затем еще и еще, вперемешку с битыми стеклами, осколки которых продолжают греметь в ушах еще некоторое время.
Грейс и Ханна мгновенно застывают на месте, бросая друг на друга до жути испуганные взгляды. Малышка в эрго-рюкзаке тоже начинает нервничать и капризничать в ответ на громкие и неожиданные выстрелы по ту сторону здания.
— КОД КРАСНЫЙ! — раздается пронзительный, надрывный крик Питера с улицы.
— Не успели... — дрожащим тихим голосом произносит Грейс, прикрывая рот ладонью.
— Код красный! Бежим, черт возьми! — громко восклицает Ханна, пытаясь перекричать нескончаемые выстрелы, которые приближаются к нам с каждой секундой.
Мы тут же подрываемся с места и бежим в сторону лестницы, открывающей проход на второй этаж. Изабелла начинает истошно вопить, пока Грейс отчаянно пытается ее успокоить.
— Сюда, живо! — откуда-то сбоку раздается напряженный голос Рона. Пару секунд он зазывает нас рукой, пропуская в какой-то неизведанный мне ранее кабинет.
— Где Тони и Кэти? — взволнованно спрашивает Грейс, пытаясь утихомирить малышку.
— Они с Сэмом выбежали через черный вход, у нас мало времени, — невозмутимо отвечает Рон, продолжая вести нас по длинным коридорам библиотеки.
Мы бежим уже около трех минут, минуя коридоры, комнаты для персонала, большую столовую и пару залов для чтения. Наконец, под непрерываемые свисты пуль парень выводит нас через черный вход, где в паре шагов от двери располагается знакомый серый от пыли фургон, готовый в любой момент сорваться с места и уехать подальше от этой накаленной атмосферы.
— Где Питер? — спрашивает Рон, напряженно оглядывая всех присутствующих в салоне автомобиля.
— Он был на посту, — сообщает Джеймс с переднего пассажирского сидения. — К черту его, валим отсюда.
— Он знает, где находится черный вход, и мы дождемся его, — спокойно произносит Рон, наблюдая за дверью заднего входа библиотеки.
— Ты с ума сошел?! — нервно озирается Сэм с водительского сидения. Его брови сердито сходятся на переносице, образуя единую возмущенную морщину. — Мы не можем рисковать всей группой ради человека, которого уже не спасти!
— Сэм прав, его уже давно пристрелили на месте! — нервно выкрикивает Роберт, оборачиваясь в салон с переднего пассажирского сидения. — Валим к чертовой матери!
— Заткнитесь! — Рон резко перекрикивает недовольные возгласы парней. — Он принял первый удар на себя, сообщил нам об опасности, и мы просто обязаны его дождаться, он этого заслуживает. Ждем две минуты и уезжаем!
Две минуты, проведенные в подобной накаленной обстановке, сопровождаемой нескончаемыми выстрелами, длятся целую вечность. Сэм раздраженно выдыхает, нервно барабаня пальцами по рулю, кто-то из парней на передних пассажирских сидениях раздражающе долго топает ногой, а Кэти плотно прижимается ко мне, обвивая мою талию тонкими дрожащими руками. Даже сквозь толстый слой одежды я ощущаю, как ее буквально трясет от страха.
— Что такое код красный? — раздается мой вопрос, разрывающий абсолютную тишину в салоне.
— Еще несколько месяцев назад мы придумали предупреждающие сигналы, которые помогут нам ориентироваться в дальнейшем, — нервно сглатывая, сообщает Грейс, заботливо поглаживая малышку на руках. — Код красный означает, что на нас напали рейдеры. Черный означает нашествие муз, а белый предупреждает, что пора прятаться в укрытие.
— Поехали, — напряженно командует Рон, сжимая губы в плотную линию.
Сэму не приходится повторять дважды.
Он уже жмет на газ, когда Рон только начинает произносить команду. Фургон на мгновение подается назад, и через секунду мы резко бросаемся вперед, хватаясь за поручни и первые попавшиеся под руку предметы, чтобы удержать равновесие.
— Стойте! — неожиданно раздается запыхавшийся голос Питера сквозь повизгивание колес об влажный после дождя асфальт. — Я здесь! Остановитесь!
— Ты слышал его? Остановись! — командует Рон, барабаня по двери фургона.
— Твою мать, Рон! — в ответ кричит Сэм, с силой нажимая на тормоз, и мы вновь все как по команде подаемся вперед. — Ты уверен, что его не искусали? Ты уверен, что он не превратится в зомбака, пока мы доедем?
Парень оставляет вопросы друга без ответа и с невозмутимым видом покидает фургон, навстречу повстанцу. Спустя минуту они оба запрыгивают в салон автомобиля буквально на ходу, и Сэм продолжает мчать по улицам Лондона, ловко объезжая препятствия, возникающие на пути.
Питер усаживается на пол фургона и спиной прижимается к сиденьям. Он продолжает судорожно удерживать на весу окровавленную ладонь левой руки, наспех перемотанную рваной тканью, распознать цвет которой уже практически невозможно из-за насквозь пропитанной крови. Свежие капли капают ему на штаны и темный пол салона, попутно марая темные рюкзаки с оставшимися вещами повстанцев. Он крепко стискивает зубы и откидывает голову назад, пытаясь стерпеть невыносимую боль.
— Огнестрел? — тихо спрашивает Рон, бросая взгляд на кровоточащую рану.
Парень с неохотой кивает, и Рон тут же приступает к поискам медикаментов. Лихая езда Сэма значительно замедляет поиски, но парень изо всех сил старается держать равновесие. Пару минут спустя в его руках оказываются остатки какой-то рваной белоснежной ткани, и он без раздумий мигом направляется к парню, наспех перебинтовывая его кровоточащую рану. Питер корчится и шипит от боли, крепко стискивает зубы и подается вперед в ответ на манипуляции главаря группы.
— Хорошо, что пуля не попала в жизненно-важные органы, — произносит Рон, заканчивая с раной. — Тебе еще повезло, легко отделался.
— С каких пор рейдеры при нападении не стреляют на поражение? — недоумевает Джеймс, зарываясь рукой в рыжую копну волос.
— Мне повезло только потому, что на момент нападения я был не в рутмастере, а заходил в здание, — сквозь зубы проговаривает Питер и на белоснежной ткани постепенно вырисовываются кровавые следы погони. — И это были не рейдеры.
Недоуменные взгляды присутствующих мгновенно отправляются в сторону Питера, пытаясь найти вразумительный ответ на его неожиданное заявление, но ничего не находят кроме отпечатка боли на его лице.
— Группы выживших открыли на нас охоту, — заявляет парень. На пару секунд он прикрывает веки и нервно сглатывает, стараясь перетерпеть боль. — Думаю, они как-то прознали про Еву.