Вина
В первый раз он пришел к нему в разгар пира, которого Эймонд никогда не хотел, и даже не пытался притвориться, что ему весело. Прошло несколько дней, но он до сих пор ощущает невидимый песок на пальцах, когда сидит за столом. Всё началось с шума волн. Эймонд хмурится, смущенный странным звуком, мельком смотрит по сторонам, словно бы пытается выловить источник, но встречается взглядом с другими глазами: мёртвыми и тёмными.
Звонкий вопль дракона, хруст костей и рокот волн.
Перед глазами стреляет молнией и Эймонд жмурится на секунду, вздрагивая всем телом. По коже бьёт невидимый дождь и сердце снова умирает в груди, как тогда, когда он увидел белые обрывки крыльев, танцевавших на ветру.
"Нет, Вхагар! Нет! Люцерис! Мой Люцерис!"
Дышать очень тяжело от непривычного желания расплакаться без слез, но Эймонд сдерживает себя. Он открывает глаз и тот, как обожженный болью аметист, смотрит вперёд. Люцерис молча сидит за столом напротив него, а на подбородке блестит широкая красная лента крови. Она пятнает его губы, щёки, виски и идёт дальше вниз по разодранной шее к ключицам. Звук бьющихся волн затапливает его голову и глушит всё остальное вокруг, а Люцерис так и смотрит. Он не винит Эймонда, в глазах только жалость и стыд, как тогда, когда он просил прощение.
"Я прощаю тебя, Люцерис. Я уже простил."
Привидение опускает глаза на тарелку и весь оставшийся вечер Эймонд следит, как он пытается есть с окровавленным ртом и разорванным горлом.
* * *
После этого он является к нему почти каждую ночь, но глаза Люцериса по-прежнему спокойны, как гладь ночного озера. Он никогда не смотрит с укором, но это ещё больше злит Эймонда: даже после своей смерти мальчишка остался добрее чем он. Он пытался настроить себя против него, правда пытался.
"Он вырезал твоей глаз"
"Он был ребёнком и защищал своего брата"
"Я не собирался убивать Джейса! Просто хотел напугать их!"
"Он этого не знал. Ты сказал, что они умрут, как и их отец, а потом занёс камень. Любой бы подумал о том, что ты хочешь убить"
"Это не стоило моего глаза!"
"Да, и Люк извинился за это."
"Он...Он не был-"
"Не был честным?" – хочет доиграть его собственный голос в голове, и Эймонд горько сглатывает.
Мальчик был искренним с ним в богороще, его слезы были настоящими, как и его слова в письме. Он молча отводит глаза от шкатулки где лежало то заветное письмо: прочитанное, сложенное, аккуратно спрятанное. Эймонд хотел бросить его в огонь, но не стал. Сейчас обрывок плаща и этот кусок бумаги – единственное настоящее, что осталось у него от его Люцериса. Полное осознание, кажется, приходит только сейчас. Люк мёртв. Он погиб. Его на самом деле нет в комнате: его тело на морском дне. И его дракон не кричит за окнами замка. И не летает мимо двора по утрам, мелькая жемчужиной в уголке зрения. Арракс никогда не вырастет, его крылья не накроют тенью город, потому что он мёртв. И Люцерис тоже. Он никогда не станет мужчиной, никогда не вырастет, не женится, у него никогда не будет детей, потому что всё это у него отнял Эймонд.
— Я знаю, понятно?! Я знаю, что я отнял больше, чем должен был! — Эймонд срывается на привидение и вскидывает руки, — Я знаю! И я извинялся перед тобой за это! Слышишь? Извинялся!
Люцерис виновато смотрит на него и поджимает кровавый рот. Его губы ровные и мягкие, но слишком бледные и украшенные кровью, как лепестками.
— Хватит! Хватит молчать вот так! Хватит смотреть! Как ты смеешь молчать, когда я говорю с тобой?
Ноздри Эймонда раздуваются в гневе и всё лицо натягивается острыми мраморными чертами. Глаз, кажется, обжигает сиреневым, почти чёрным огнём.
— Отвечай мне! — меч шоркнул стальным звоном, когда его выдернули из ножен, и блеснул в лунном свете серебром, — Говори!
Сталь тычется в кровавый подбородок и Люцерис немного приподымает его, пытаясь уйти от острого конца.
— Это не твоя вина, любимый дядя. Ты этого не хотел.
Эймонд медленно разжимается и напряжение неспешно вытекает из его мышц: плечи оседают, а рука вздрагивает, слегка опустив меч. Глаз начинает блестеть, как хрусталь.
— Это всё вина Вхагар. Он стара и своенравна. Никто бы не смог удержать её во время охоты.
— Это не была охота-
Прозрачная капля стекает по щеке и вслед за ней ползет другая.
Звонкий крик дракона, хруст костей и рокот волн.
"Нет, Вхагар! Нет!"
Секунда – пасть раскрывается, вторая – он слышит чужой крик и плеск крови, третья – белые крылья кружатся в небе. На руках песок, а вода под ногами красная-красная от розовеющего неба.
— Она считала это охотой.
— Но я не считал-
— Разве?
Вопрос застывает в воздухе вместе с Люцерисом, который как-то резко замирает. Его глаза вмиг становятся стеклянными и холодными, как морские воды. Они молчат. Мальчик не моргает и не дышит. Стражи у его покоев бросают встревоженные взгляды на него, когда он выходит утром, а днем к нему приходит мейстер и его матерь. Её пальцы кровавые, расколотые ранками, и Эймонд может только увести взгляд. Это всё – его вина.
* * *
Он вспоминает о письме через несколько дней, когда в комнату вползает сумрак и зажигаются свечи.
"Дорогой дядя,
Я знаю, что, возможно, моё письмо разозлит тебя, но я хочу извиниться ещё раз. Ты всегда был умнее нас, ответственнее и сильнее. детстве шутки над тобой с Эйгоном и Джейсом казались смешными, я думал тебе будет смешно. Но сейчас я понимаю, что это было ужасно. Я был ужасен. Прости меня за это.
И я никогда не хотел отнимать у тебя глаз. Я понимаю, что драконы – не вещи, и Вхагар выбрала тебя. У тебя не было дракона и в конце концов ты заслуживал самого древнего и большого, ведь был умнее и сильнее нас всех.
Я был напуган. Мне всегда говорили, что семья – самая важная, и мне нужно защищать её, но тогда я забыл, что и ты – моя семья тоже. Я знаю, что слова ничего не меняют и ты не сможешь снова видеть, но, если ты можешь, то прости меня.
Это очень поздние извинения, но я правда был бы рад вернуть всё как было. До Розового ужаса. До Дрифтмарка. До всего этого.
Прости меня, дядя.
Люцерис"
Эймонд хочет кричать, но вместо этого бросает стулья через всю комнату, и скалится на тени.
* * *
Он старается больше не кричать так сильно, как раньше, вспоминая напуганные глаза матери и её дрожащий голос, когда она застала его во время очередной ссоры с Люцерисом.
"Эймонд...Ты с кем-то разговариваешь?"
Он помнит это неловкое молчание между ними, помнит как долго и изнурительно пялился в лицо Алисенты, перед тем как отвернуться и встретиться с пустой кроватью.
"Здесь ведь никого нет, да?" – Алисента тревожно приглаживала складки на зелёном платье и заламывала пальцы, привычно складывая ладони перед собой.
"Нет, матушка. Никого нет. Извини, что побеспокоил тебя"
Эймонд был истощен: это виднелось в обезумевшем взгляде, натянутом лице и усталости в теле. Его личное привидение изнуряет его и толкает всё ближе к безумию. Алисента ушла и он прочитал на её лице, что ему не верят. Люцерис больше не приходит: ни ночью, ни утром, ни следующим днем.
* * *
Когда умирает Отто Хайтауэр ему всё равно (Эймонд видит чья жажда власти привела их к войне и жалеет, что не увидел этого раньше); когда погибает Эйгон в душе вскрывается толика сожаления, но её мало для слез, но после смерти Хелейны он чувствует как становится злее. Безумнее. Люцерис так и не приходит к нему, а Эймонд горит от желания обратить мир в пепел. Этим он и занимается: льется кровь и пламя, пламя и кровь, кричат люди, и только краем сознания Эймонд слышит рокот волн.
Серебро Тёмной сестры мелькает перед лицом благословением и он покорно закрывает глаз, но боги жестоки и их шутки разрушительны: Эймонд остаётся жив. Он снова один и снова без дракона.
* * *
Война иссушает, её наследие – это пепел во рту и пустошь. Эймонд смотрит сквозь мозолистые пальцы и трёт их друг об друга в попытке ощутить призрачный песок.
Он рвался в бой с желанием доказать им, им всем чего он стоит, показать на что способна древняя и могучая Вхагар, показать, что он воин, он достоин, он – король и наследник, который им нужен. Но боги жестоки, и он наслал на себя их гнев. Эймонд – глупец, голодный до любви и уважения, и теперь обреченный сеять страх по собственным землям. Правда ужасна. Он не хочет её видеть, но боги наказывают его и показывают её прямо перед его глазом: его дом сокрушен, драконов больше нет, он – носитель валирийской крови и её наследник – остался один. Его валирийская кровь растворится в андальской примеси, его дети и потомки не будут летать и фамилия Таргариенов рискует стать простой былью. Пеплом на ветру. И что самое ужасное – это его вина. Эймонд так сильно ценил и гордился историей своего дома, что стал одной из главных причин его падения. Разве это не лучшая шутка богов?
— Разве тебе не смешно, *мальчишка? Тебе не смешно от того, что мы с тобой натворили?
Стены глухо молчат и Эймонду хочется рассмеяться, пока по щеке истерично течёт слеза.
— Ты мог бы хотя бы ответить мне!
Люцерис не приходит, ночь протекает тихо и темно, и все последующие тоже, пока он наконец-то не слышит знакомый шепот волн. Они ласково касаются его затылка и поют прямо за ухом, приманивая и ведя туда, куда нужно.
Тронный зал кажется пепельным из-за лунного света, льющегося сквозь окна и дыры в стенах. Замок выглядит разрушенным и пустынным, обожженным драконьим пламенем, но Эймонд не смотрит вокруг – его взгляд прикован к фигуре перед черной, ощетинившейся мордой Железного трона. Шаги осторожно хрустят по пеплу и камню, как будто бы Эймонд боится спугнуть привидение. Люцерис поворачивает к нему голову и смиряет непонятным взглядом.
— Он того стоил?
— Кто? — Эймонд останавливается в шаге от призрака.
— Трон, — Люцерис очень спокоен, его одежда и волосы больше не капают водой и кровью.
— Нет. И никогда не стоил.
Щека племянника такая же мягкая, как и при жизни, только холодная и бледная. Эймонд осторожно проходится по ней костяшками пальцев и Люцерис склоняет голову к его ладони.
— Тогда идём. Мы больше не принадлежим здесь.
На утро тело Эймонда найдут слуги, его запястья и сердце будет проколото мечами Железного трона. Его матерь – вдовствующая королева Алисента – погибнет во сне через несколько месяцев. Слуги будут говорить, что королева часто упоминала имя Рейниры перед кончиной и просила оставить её одну, чтобы она могла поговорить с принцессой наедине.