Часть 11
Мелинда продолжала преподавать танцы, жить с Оливией, жить практически так, как и жила до этого, но что-то внутри неё треснуло, словно какая-то червоточина вскрылась где-то под рёбрами и постепенно отравляла её организм, медленно но верно приближая к точке невозврата. Дело было даже не в Оливии – девушка ей нравилась, она быстро приучила Мелинду к жизни с собой регулярным сексом и вкусными ужинами, да и было с кем поболтать, что внезапно оказалось не такой пустой тратой времени, как казалось Мелинде раньше. Первое время Оливия из вежливости пыталась снять квартиру, но Мелинда не пустила её, мотивируя это тем, что заработок художника ох какой непостоянный, и ей лучше бы подкопить денег на чёрный день. Она говорила «подкопить», «думать о завтрашнем дне» и прочие правильные вещи, которые родители говорят своим нерадивым детям-подросткам, когда хотят отвадить у тех желание становиться актрисами и рок-звездами, и червоточина внутри неё расширялась и как чёрная дыра поглощала свет вокруг. Когда у неё заболело в груди во время одного из таких разговоров, Мелинда замерла на месте. «Может, у меня рак?», с надеждой подумала она, но боли не повторились. Ранняя диагностика – лучший способ побороть рак, сказала себе Мелинда, и не записалась на прием к онкологу, когда у неё выдался лишний выходной. Червоточина продолжала расти, и однажды Милли не выдержала.
- Я подумываю закрыть студию, - сказала она за ужином после просьбы передать горошек. Оливия замерла с тарелкой в руке, и Мелинде всё-таки пришлось тянуться за горошком самой.
- Но я думала, это дело всей твоей жизни? Ты ведь так кайфуешь, когда танцуешь, и ты делаешь женщин счастливее.
- Парадокс, но это делает несчастнее меня. Они обжираются мороженным на ночь, а я виновата в их несбывшихся мечтах. Я устала. Я сама начинаю чувствовать себя толстухой – прежде всего, в мозгах. Внешне я ещё молодая, у меня вроде бы интересная профессия, в которой я сама себе хозяйка, а мозгами я – жирная старуха с пятком детей и мужем-алкоголиком. Нет, я, конечно, не знаю, что чувствуют они, но я чувствую себя именно так. Что-то пошло не в том направлении, понимаешь?
- Может быть...
Оливия выглядела растерянной, совсем так же, как выглядели родители Мелинды, когда та сказала им, что хочет танцевать, а не горланить в суде обвинительные приговоры, как это делали все их родственники до пятого колена. Мелинда поняла, что, возможно, немного погорячилась и решила разрядить обстановку:
- Может, я просто устала. Я ишачу без отпуска уже чёрт знает сколько лет. Я всё чего-то ждала, каких-то черных дней. Знаешь, наверное, вся та чушь, которую я теперь пытаюсь донести до тебя – вроде того, что этот заработок непостоянен, и всё такое... в общем, я всё время боялась, и только откладывала и откладывала, и в итоге превратила всю свою жизнь в черноту, без отпуска, без каких-то радостей. Всё исключительно необходимое и полезное. И теперь меня воротит.
Оливия понимающе кивала, но Мелинда мысленно махнула рукой и молча стала есть дальше. Ну куда ей понять это, молодой студентке, которая только начала заниматься тем, что ей по кайфу, которую прёт от того, что она целыми днями рисует улыбчивых, румяных от октябрьского морозца китайских туристов. Сытый голодного не разумеет. Ей ещё далеко до экзистенциальных кризисов и прочей лабуды. Но Оливия желала продолжить разговор:
- А что же ты будешь делать? Поедешь в отпуск? Или вообще закроешь студию?
- Не знаю. Пока сделаю перерыв в занятиях, отдышусь немного, осмотрюсь. Там видно будет.
Оливия не нашла, что ещё сказать и просто кивнула. Над столом повисло густое напряжённое молчание, с режущим по нервам бряканьем приборов по тарелкам. Мелинда еле досидела до конца этого ставшего вдруг невыносимым ужина, сполоснула тарелку и закрылась в спальне, сославшись на недомогание. Она попросила Оливию поспать сегодня на диване в гостиной, и та грустно согласилась, отчего Мелинда напряглась ещё больше. «Надо было все-таки сбагрить её на съемную квартиру», подумала она с раздражением, неожиданным для себя, ведь Оливия ей обычно всегда нравилась. Но что-то определённо пошло не так.
Не в силах больше выносить сегодняшний день, Мелинда быстро сполоснулась под душем, расправила кровать и закуталась в одеяло. Спать не хотелось совершенно, она почему-то ужасно нервничала – на завтра она поставила себе задачу оповестить всех своих учениц, что это последнее занятие на неопределённый срок, так что ей наверняка придется выдержать не одну волну возмущений, и в то же время, она жуть как боялась той неизвестности, которая за этим последует. Она уже начинала думать, что может не выдержать напряжения, струсить и просто никому ничего не сказать. Решит, что скажет в следующий раз – а в следующий раз решит, что скажет потом, и так далее до бесконечности, и вся её жизнь так и будет протекать одним сплошным ожиданием, пока она не махнёт рукой на эту затею, решив, что в её ситуации/положении/возрасте уже поздно куда-то дёргаться. Даже в отпуск, пусть и на неопределённое время. Похоже, любая неопределённость слишком пугает.
Мелинда встала с кровати после того, как битых два часа проворочалась с одного бока на другой, но так и не сомкнула глаз. Она подошла к окну и посмотрела на пустую улицу с одиноко горящим фонарём. Если бы фонари были живыми существами, это были бы одни из самых оптимистичных созданий – они безропотно будут гореть, даже если мимо них за всю ночь не пройдёт ни одна живая душа, и их свет окажется потраченным впустую – их это нисколько не заботит, светят и светят себе безо всяких экзистенциальных кризисов и восклицаний о тщетности бытия, как это свойственно людям. Впрочем, фонари под окнами Мелинды светили не зря, было всего лишь около полуночи, и по улице то и дело мелькали одинокие, размытые дождём фигурки.
Скрипнула дверь, и Мелинда обернулась. На пороге стояла Оливия, чуть подсвеченная тусклым светом из соседней комнаты. Мелинда открыла было рот, чтобы позвать её, но так и закрыла его снова. Сначала Мелинда подумала, что та хочет поговорить или всё-таки лечь спать вместе, но, во-первых, на деликатную Оливию это было не похоже, во-вторых, она вела себя странно – просто стояла в дверном проёме и молчала. Мелинда заметила, что та странно покачивается, а голова запрокинута немного вбок и назад, как будто мышцы шеи вдруг перестали выполнять свою поддерживающую функцию, отчего рот тоже расслабился и был открыт. В руках у неё что-то было, но сначала Мелинда не поняла, что именно – до тех самых пор, пока Оливия, наконец, не пошла дальше. Она дошла до кровати Мелинды, подошла к подушке с той стороны, где та обычно спит, и взмахнула правой рукой. Предметом в её руке оказался длинных кухонный нож. Со всего размаху Оливия всадила нож чуть пониже подушки Мелинды, где-то в том месте, где находилась бы сейчас её шея или грудь, провернула его, вгоняя поглубже и кромсая внутренности матраса. Мелинда еле удержалась, чтобы не вскрикнуть от ужаса. Она представила, что бы было, если бы ей удалось сразу уснуть – тогда на месте матраса было бы она. На всякий случай она отошла от освещенного окна поближе к темному углу комнаты – этот манёвр стоил ей цветочного горшка с раскидистой, немного подсохшей пальмой, который она уронила на пол.
Оливия повернулась на шум. Свет от уличного фонаря осветил её лицо, и Мелинда увидела, что её глаза полуприкрыты, зрачки закатились вверх, и какое-либо выражение лица напрочь отсутствует. Оливия спит. Мелинда тут же вспомнила байку из детства, что лунатиков будить нельзя, иначе он может умереть. Любопытная дилемма – проверить, так ли это на самом деле и, если что, убить её случайно, или же позволить ей убить себя? Не сейчас, так в другой раз.
Еле поднимая ноги, Оливия прошоркала к окну. Мелинде пришлось вжаться в темный угол, чтобы остаться незамеченной, но это было лишнее – Оливия просто отреагировала на звук, не более того. Она стояла босыми ногами на земле, просыпавшейся из горшка, лицом к окну. Она всё так же покачивалась и Мелинда даже услышала её тихое сопение. Постояв так минут пять или целую вечность, Оливия взмахнула ножом в направлении окна, задела ещё один цветочный горшок, который упал прямо ей на ноги. Оливия наклонилась и ткнула ножом в просыпавшуюся землю несколько раз, после чего резко выпрямилась и пошла к выходу. Она закрыла за собой дверь, погремела на кухне, погремела в гостиной, что-то уронила и негромко захрапела.
Мелинда отделилась от стены. От увиденного ей сделалось дурно – подумать только, ведь она жила с лунатичкой всё это время! Причем не просто так себе лунатичкой, которая по ночам опустошает холодильник или бродит по крышам как в романтичных песенках, а натуральной маньячкой, которая хочет её убить, по крайней мере где-то в подсознании точно. Естественно, теперь ни о каком сне вообще не могло быть и речи. На всякий случай на цыпочках Мелинда выглянула из комнаты – Оливия стояла посреди гостиной, нож валялся на ковре у неё под ногами, а сама она мирно храпела, покачиваясь и запрокинув голову назад. Жуткое зрелище. Можно, конечно, попытаться уложить её спать, но тогда её подсознательная маньячка пронюхает, что любезная соседка Милли ещё вполне себе жива и захочет продолжить начатое. Ну уж нет, пусть спит стоя, как лошадь.
Мелинда вернулась в свою комнату. Никаких замков или щеколд на двери не было - когда живешь одна, в этом нет никакой необходимости, - поэтому она просто поставила перед дверью пустую сушилку для белья. Если кто-то сонный попытается войти, он на неё наткнется и сушилка с грохотом упадет, тогда Мелинда тут же проснётся, если, конечно, ей вообще удастся уснуть. Она легла на другой край кровати, где обычно не любила лежать и в последнее время там спала Оливия, и провела рукой по разодранной простыне. Жуткое зрелище.
Уснуть ей удалось только под утро, она забылась тревожным сном, в котором на неё с ножами нападали пальмы в расколотых цветочных горшках, потом прозвенел будильник. Она отложила его на полчаса, потом ещё на десять минут, и только потом, совершенно разбитая, встала.
Оливия сидела за кухонным столом и что-то мурлыкала под нос. Она разложила косметику и красила глаза перед маленьким зеркалом с камушками на крышке. Так же на столе стоял завтрак – тосты и омлет. При виде Мелинды Оливия улыбнулась, и, не отрываясь от зеркала, сказала:
- Уже всё остыло. Похоже, мысленно ты уже в отпуске? В любом случае, омлет удался на славу, садись. Кофе тоже готов.
Очевидно, она и понятия не имела о том, что произошло ночью – либо очень умело притворяется. Мелинда села за стол, придвинула к себе омлет и налила кофе. Есть не хотелось совершенно, но омлет действительно был хорош.
- Как спалось? – как можно беззаботнее спросила она.
- Неплохо. Немного непривычно, но вполне комфортно.
- Что снилось?
- Не помню.
- Точно? Даже смутно?
Оливия на секунду отвлеклась от покраски глаз и задумалась, потом пожала плечами.
- Да нет, точно не помню. А что?
- Просто есть такая дурацкая примета – когда спишь где-то в первый раз, надо сказать «на новом месте приснись жених невесте». Я подумала, вдруг ты так сказала, было интересно, что тебе приснилось.
Оливия расхохоталась:
- Ты забавная. Нет, я такого не говорила, и на женихов я смотреть не хочу. Давай ешь скорее, а то опоздаешь.
Мелинда послушалась, что ей ещё оставалось делать. Спрашивать о чём-то бесполезно. Но вот замок на дверь установить не помешает.