Жемчужный Гимн

Дорога в горные шахты казалась бесконечной. Снег хрустел под ногами, цепляясь за голые щиколотки, а ветер пробирался под тонкую ткань рубахи Дориана, оставляя на коже мурашки. Он шёл, сгорбившись, прижимая руку к боку, где швы всё ещё ныли, напоминая о недавних событиях. Габриэль двигалась рядом, и чёрное крыло, словно плащ, частично прикрывало её от ветра, но даже ангел не могла полностью игнорировать холод.

— Ты уверена, что мы идём правильной дорогой? — спросил Дориан, прерывая долгое молчание. Его голос дрожал не только от холода.

Габриэль не сразу ответила на вопрос. Она смотрела вдаль в тщетных попытках разглядеть далёкие горы.

— Да, — наконец сказала она. — Шахты должны быть там, за перевалом.

— А если мы не успеем до темноты?

— Тогда замёрзнем.

Дориан фыркнул, но в его смехе не было веселья. Парень порядком подустал от постоянного пессимизма напарницы. Редко когда она говорила что-то обнадёживающее и греющее душу: скорее, наоборот, чаще убивала все малые ростки надежды на светлое будущее, что с огромным трудом прорывались через толщу тьмы и отчаяния Чистилища.

— Ты всегда такая... прямолинейная.

— Правда редко бывает извилистой.

Дориан вздохнул, и пар от его дыхания тут же растворился в морозном воздухе. Неведомое чувство заставило парнишку обернуться назад. Они прошли немало: их путь лежал через высокие холмы. Они карабкались всё выше и выше, а у Дориана сил оставалось всё меньше и меньше. Он уже едва ли мог поднять ногу выше таза. За его плечами, где-то вдали, на кристально чистой и пустой поляне из снега, виднелись те самые заледенелые путешественники. Они были так далеко, что напоминали маленькие крупицы льда, вплетённые в эту холодную меховую шубу. Однако Дориан мог поклясться, что даже отсюда мог разглядеть их рожи, застывшие в агонии.

— Габриэль... — Дориан замедлил шаг и засмотрелся назад. Канавы от их ног в снегу убегали в бесконечную даль. — Ты думаешь, Лира действительно верила, что поступает правильно?

Ангел остановилась и повернулась к нему. Её глаза, обычно твёрдые и спокойные, сейчас казались ему чуть мягче обычного. Она окутала себя чёрными крыльями, а смольные перья трепыхались на ветру.

— Да. И в этом её трагедия.

— Но как можно... — Дориан сглотнул, пытаясь прогнать воспоминания о том ужине. — Как можно резать человека и при этом считать себя доброй?

Габриэль задумалась. Она глядела прямо Дориану в глаза. Демону очень хотелось было отвести взгляд и не держать зрительного контакта, но стоило ему лишь вглядеться в яркие голубые глаза напарницы, как он, словно завороженный, более не мог пошевелиться. В них таилась вся история бедного и замученного ангела. Дориан мог прочитать её всю: от страданий в монастыре до сотен тысяч шагов и приключений, через которые Габриэль прошла до встречи с ним.

В отличие от него, до жемчуга жившего в сладком неведении, Габриэль несла свою память с первого дня зарождения, и даже спустя десятки тысяч лет прошлое «Я» не оставляло в покое.

После долгой паузы Габриэль наконец произнесла:

— Мир не делится на чёрное и белое, и я повторяю это снова и снова. Лира видела только одну сторону: она спасала от голода, но не замечала боли. Так бывает, когда человек слишком долго живёт в своём мире. Он перестаёт видеть границы.

— А мы? — Дориан посмотрел на свои чёрные когтистые руки. — Мы ели это мясо. Разве мы не такие же?

— Мы не знали.

— Но если бы знали... стали бы есть?

Габриэль резко повернулась и пошла дальше, не ответив. Дориан поспешил за ней.

— Ты не хочешь говорить об этом?

— Нет смысла гадать, — её голос прозвучал резко. — Мы не в том положении, чтобы выбирать. Голод — это сильный мотиватор, особенно для тебя.

— Ты так говоришь, будто оправдываешь её.

— Я не оправдываю. Я понимаю.

Дориан замолчал. Он смотрел на спину Габриэль, на её заледеневшее крыло, которое теперь казалось ему не защитой, а чем-то хрупким и готовым рассыпаться на льдинки в любой момент.

— А ты... ты когда-нибудь была на её месте?

Габриэль опять остановилась, но в этот раз не обернулась.

— Что?

— Ты сказала, что понимаешь её. Значит, ты тоже...

— Я не резала людей, если ты об этом, — её голос стал тише. — Но я делала вещи, которые сначала казались мне правильными, а на деле...

Она не договорила, а Дориан не стал давить.

— Скажи мне, Габри, — впервые за долгий срок Дориан назвал ангела по кличке. Его губы слишком замёрзли, чтобы произносить полное имя, которым он собственноручно одарил чёрного ангела. — Ты ведь неспроста ничего не ешь? Неужто это всё из-за прошлой жизни?

— Возможно отчасти, — усмехнулась она с горечью. Несмотря на тысячи лет, прошедшие со дня её смерти, воспоминания всё ещё оставались с ней. И причиняли боль. — Я страдала и мучилась. Трое суток тянулись для меня словно вечность, а смерть не приходила за мной. Тогда я жалела, что мне не хватает выдержки, чтобы перенести все божьи испытания с гордо поднятой головой.

— И всё же... почему ты здесь?

— О чём ты?

Они остановились посреди пустоши. Ветер нёс за собой колючий снег, оставляя на щеках царапины.

— Ты говорила, что все мы здесь искупаем свои прошлые грехи, — Дориан мялся на месте. — Но какие грехи могут быть у тебя, ребёнка, замученного голодом до смерти в монастырском подвале? Разве не должна ли ты считаться великомученицей после такого тяжёлого испытания?

Веко Габриэль нервно задёргалось.

— Боюсь, что тебе не понять этого.

— Так объясни мне!

— Я могла бы не быть здесь. Если бы не... — глаза ангела бегали из стороны в сторону от нерешительности.

— Если бы что?

— Гордость, Дори. Если бы не моя гордость.

Горькая неуверенность пробежала по лицу падшего ангела. Дориан лишь недоумённо глядел на неё, пока Габриэль собиралась с мыслями.

— Если нам выпадет такой шанс, ты всё узнаешь сам, — Габриэль подхватила напарника за плечо и повела вперёд.

— Ты ведь неспроста носишь обличие ангела, я точно знаю. Ты носишь крылья, но не летаешь. Часто говоришь про грехи и божьи испытания, но веришь ли ты?

— Разве падшему свету подобает молиться тому, что его отвергло? — её голос звучал тихо, но каждое слово падало, как камень в замёрзший пруд, оставляя трещины на поверхности тишины.

— Ты говоришь, будто Бог отверг тебя. Но разве может Тот, кто есть Любовь, отвергнуть своего ангела?

Габриэль цокнула языком, будто оскорбившись.

— Ты рассуждаешь так, будто был на моём месте. Разве спросит червь у орла, почему тот не парит выше солнца?

— Но червь может спросить, почему орёл, имея крылья, ползает по земле.

Габриэль замерла. Её пальцы сжались, будто в них внезапно оказался невидимый клинок.

— Ты играешь с огнём, Дориан.

— Нет. Я иду сквозь лёд. Причём буквально. — Он шагнул ближе. — И мне интересно, что же такого ты сделала, что даже после мученической смерти тебя не допустили в Рай?

С неба хлопьями посыпался снег. Он оседал на смольных волосах Дориана, заполнял ложбинку срезанного рога, но не растворялся мокрым пятном и не исчезал. Габриэль подняла руку и с тоской взглянула на шестипалую ладонь. Её перчатки сгорели в пламени того гостевого дома, и единственное «уродство» тела было нечем скрывать. Снежинки таяли в воздухе, даже не долетая до ангельских пальцев. Сама природа отказывала касаться её.

— Я задала вопрос, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до его ушей. — Всего один. И этого хватило, чтобы эти белоручки оскорбились.

— Что ты спросила?

— «Почему вы смотрели и ничего не делали?»

Между напарниками повисло молчание. Габриэль лишь сжала шестипалую ладонь в кулак, будто хотела скрыть широкие руки от чужих глаз.

— Пойдём. Шахты ждут, — промолвила ангел, хватая демона под руку. Дориан безмолвно последовал за ней.

***

Дорога, петлявшая между скал, внезапно обрывалась, открывая взору долину, зажатую в каменных объятиях гор. Поселок лежал перед ними, как брошенный вздувшийся труп, как злокачественная опухоль на теле самой матушки-природы. Низкие, покосившиеся бараки с прогнившими крышами и засыпанные снегом, были готовы в любой момент рухнуть на землю карточным домиком. Редкий дым из труб, который выходил только в одном из десятка домиков, поднимался тонкими серыми струйками, как последние вздохи замерзающего человека. Габриэль остановилась на краю обрыва, и её перья нервно вздрогнули от этой картины.

— Пришли...

— Да, — Дориан перехватил её взгляд. — Но здесь что-то не так.

Городок казался вымершим. Ни движения людей на улицах, ни голосов, только ветер гулял по пустым улицам, шевеля обрывки каких-то объявлений на ржавых гвоздях. Они спустились вниз к подножию, и с каждым шагом тревога сжимала горло все сильнее.

Халупки, слепленные из темного, почерневшего от времени дерева, с крошечными окнами, затянутыми грязной тканью вместо стекол, внутри оказались практически пусты. Некоторые двери стояли распахнутыми, и из них виднелась только чернота. Что-то похожее на кровать было разрушено, разобрано или подпалено огнём прямо на улице: мебель использовали в качестве дров. Ржавые шахтерские клети, похожие на виселицы, торчали над входами в штольни, а канаты, на которых когда-то спускали людей вниз, болтались порванными в воздухе.

Дориан и Габриэль подошли ближе к единственному каменному домику в поселении, из трубы которого выходил дым. По сравнению с другими, он был самым маленьким, но ухоженным. Грубо обтёсанные камни были скреплены между собой белой желтоватой субстанцией — возможно, помётом птиц или известью. Вход в помещение представлял из себя четыре доски, грубо скрепленные ржавыми гвоздями. Было похоже на то, что владелец выкорчевал их из старой телеги, валявшейся неподалёку.

Дори набрался смелости и постучал в импровизированные двери. Тишина повисла почти осязаемым полотном после того, как стук Дориана отозвался глухим эхом внутри низкого каменного строения. Казалось, само время затаило дыхание в ожидании ответа. Даже ветер внезапно стих, перестав шевелить обрывки выцветших тканей на окнах соседних лачуг. Габриэль стояла в пол-оборота к двери, её крыло было слегка приподнято в защитном жесте, а пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто ощупывая невидимую рукоять оружия.

Из щелей между досками двери выползла тонкая струйка дыма, потянувшая за собой странный запах — нечто среднее между тлеющей смолой, сушёными травами и едким аммиаком. Дориан невольно сморщил нос, но не отступил, чувствуя, как холодная влага от снега медленно пропитывает его шерсть на ногах. Дверь внезапно дрогнула, но не открылась, будто кто-то массивный с той стороны на мгновение прислонился к ней, а затем отошёл. Раздался глухой шорох, похожий на то, как крупное животное переступает с лапы на лапу на соломенной подстилке.

— Кто-то там явно есть, но видеть нас он не желает, — прошептал Дориан, ощущая, как мурашки пробежали по его спине.

Габриэль не ответила. Её глаза, суженные до двух тёмных щелей, были прикованы к порогу, где в щели между камнем и досками теперь можно было разглядеть слабый оранжевый отсвет, возможно, от очага внутри.

Раздался медленный и протяжный скрип, будто ржавые петли двери протестовали против любого движения. Затем последовал резкий стук — словно дерево ударилось о камень — и дверь внезапно отъехала в сторону, открывая узкий проём, в который было не пролезть даже ребёнку. Из темноты на них уставился глаз. Один-единственный, мутно-жёлтый, с вертикальным зрачком, как у степной кошки. Он был слишком крупным для человеческого лица и занимал почти всю ширину щели.

— Уходите. — Голос прозвучал хрипло, с придыханием, будто говорящий долго не пользовался связками.

Дориан инстинктивно отступил на шаг, но Габриэль, напротив, сделала шаг вперёд.

— Нам нужен кров на ночь, — сказала она твёрдо, и её крыло слегка расправилось, отбрасывая на снег зыбкую тень.

Глаз медленно моргнул с каким-то странным чавкающим звуком. Из щели протянулся засохший палец с длинным когтем. Только завидев его, Дориан инстинктивно отшатнулся. Но палец, как назло, указывал прямо на него.

— Мальчик ночевать. Крылатка уходи. — Сначала незнакомец показал на Дориана, а затем на Габриэль. Он складывал слова в звуки с большим трудом.

— Почему это?! — возмутился Дориан сразу, как только услышал его слова.

Габриэль лишь вздохнула. Этот страх она узнавала сразу. Он был знаком ей по вздрагивающим плечам монахов, по дрожащим рукам деревенских жителей, по тем, кто инстинктивно шарахался от её крыльев.

— Всё в порядке. Тебе нужно отогреться у очага. А я найду чем развести костёр.

— Ну уж нет! — Парень был непреклонен. — Или мы вместе у камина, или оба ночуем на снегу. Эй ты, циклоп! Почему боишься её?

— Одна крылатка приходить, потом крылаток много. Всех перебить.

— Каких ещё много? Она одна такая на белом свете! А ну открывай! — Дориан был с вредностью настойчив. Он впился ледяными руками в кривую дверь и начал тянуть на себя. Циклоп по ту сторону не отступил. Он впился в гнилые доски так, будто от ненадёжной двери зависела жизнь. Их потуги превращались в перетягивание каната и со стороны выглядело так комично, будто две собаки не могли поделить кость.

Наблюдая за упрямствами, ангел закатила глаза так далеко, что голубизна глаз скрылась за веками. Она подняла шестипалую руку вверх, в знак того, чтобы оба дуралея перестали ломать дверь.

— Мы войдём лишь ненадолго, обещаю, — сказала она старику, но глядела в это время на Дориана. — Только чтобы он согрелся. Потом я уйду.

Старик замер, его единственный глаз бегал от её лица к крылу и обратно. Вдруг он резко дёрнул головой – не то согласие, не то нервный тик.

— Мальчик... да. Крылатка... мало. – Он снял цепной замок и отполз в сторону, прижимаясь к стене, будто стараясь занять как можно меньше места.

Дориан потянул Габриэль за собой, и она, после мгновения колебаний, переступила порог. Её крылья непроизвольно расправились, задевая потолок и осыпая их всех слоем вековой пыли.

Внутри дом оказался ещё меньше, чем казался снаружи: грубые камни, скреплённые той же желтоватой субстанцией, что и снаружи. В щелях между ними росли странные бледные грибы, почти прозрачные, излучающие слабый фосфоресцирующий свет. Импровизированный камин у стены был крошечный, сложенный из сланцевых плит. В нём тлело несколько угольков, дающих больше дыма, чем тепла. Над ним висел чугунный котёл с густой и тёмной жидкостью, издающим слабый запах грибов. Поодаль от очага стояла бедная самодельная мебель: стол, грубо вырезанный из цельного куска дерева, с неровной поверхностью; табуретки, больше похожие на обрубки стволов. В углу красовалось нечто вроде кровати, больше напоминающей погребальный помост, застеленный жёсткими шкурами. Пол в помещении был земляной и утрамбованный, но кое-где проваливался под ногами, будто под ним зияла пустота, а возле двери была навалена солома. Разница в высоте между заледеневшей улицей и втоптанной халупой была видна на глаз — постройку будто засасывала сама земля.

Старик — или то, что когда-то им было — закрыл за ними дверь, а затем подошёл к очагу, бросил в угли пару дров и помешал содержимое котла костяной ложкой. Он был низкорослый и сгорбленный, с мертвецки бледной кожей, испещрённой трещинами и пятнами. Его лицо было почти полностью скрыто заросшими, седыми, спутанными волосами и бородой. Только лишь огромный, мутно-белёсый глаз в центре лица выглядывал из под белых прядей. Циклоп был похож на старую плакучую иву, такую же кривую и горбатую, но больше всего Дориана поразили его руки: пальцы были неестественно длинными, узловатыми, с ногтями, превратившимися в жёлтые когти. Одной рукой он сжимал костыль из оленьей кости, а второй помешивал хрючево в котле. Ни на минуту циклоп не отходил от камина с варевом, всё мешал, забрасывал внутрь коренья и вновь мешал, не замечая вошедших путников. Огонь в очаге пожирал чёрные, маслянистые угли, выбрасывая вверх языки пламени, больше похожие на дрожащие тени. Они плясали на стенах, сложенных из грубого камня и скреплённых желтоватым известковым раствором, в котором застыли перья, шерстинки и крошечные косточки неведомых существ. Свет от огня не рассеивал мрак, а лишь подчёркивал его, углубляя пропасти в углах, где, казалось, сама тьма обретала плотность и форму.

Дориан присел на корточки у огня, протягивая к теплу окоченевшие пальцы. Жар обжёг кожу приятной болью. В блаженстве Дори протянул к языкам огня и ноги. Пальцы вовсе не шевелились, более того, демон даже не чувствовал своих ног. Габриэль осталась стоять у двери, её фигура вырисовывалась на фоне щелястых досок высоким, тёмным силуэтом. Чёрное крыло было слегка приподнято, а её холодный и аналитический взгляд скользил по хижине, выискивая детали, скрытые в полумраке: связки засушенных трав, свисающие с балок, грубо сколоченные полки с глиняными мисками, груду странных, отполированных до блеска камней в углу.

Молчание затягивалось, прерываемое лишь потрескиванием огня, бульканьем котла и тяжёлым, хриплым дыханием старика.

— А где все? — наконец нарушил тишину Дориан, и его голос прозвучал неестественно громко в этом давящем пространстве. — Ты здесь один живёшь?

Старик замолотил ложкой в котле быстрее, словно слова Дориана побеспокоили что-то, о чём не следовало говорить. Его плечи напряглись.

— Я последний, — прохрипел он, не отрывая взгляда от варева. Перетирание его зубов было похоже на скрежет камней. — Все ушли. Закон гор не работать на брате, на мне работать. Холодно, голодно!

Он мотнул головой в сторону двери.

— Раньше кто падать кости ломать — никогда не умирать. Закон гор! — Циклоп поднял костяную ложку высоко вверх, над котлом, указывая на что-то, находящееся выше потолка. Вязкая жидкость с ложки каплями упала на пол. — Потом крылатки, много. Перья рвать, в братьев втыкать. Засыпать. Не просыпаться больше никогда. Закон гор нарушен.

Тяжелые и зловещие слова старика повисли в душном воздухе хижины, как погребальный звон. Он перевел взгляд с Габриэль на старика, который теперь смотрел на упавшие с ложки капли, словно видел в них далекие, кровавые события.

— Что? — скривился Дориан. Он едва ли мог понять бессвязную речь безумного старикашки.

— Крылатки! Много! — воскликнул старик с новыми силами. Дрожащим пальцем он показал на Габриэль. — Как эта! Только эта уголь, а те снег. По небу летать и ронять град. Брат поднял, и крылаткины белые перья в красные!

Он провел когтистым пальцем по своей груди, будто вспоминая рану.

—Кричать, драться. Бесполезно.

— Габри... я ни слова не понял, — демон с надеждой посмотрел на ангела. Но стоило ему лишь уронить взгляд на её скривившееся лицо, так надежда на разъяснения мигом пропала.

— Что значит «град»? — Габриэль задумчиво сложила руки на груди.

— Град! Град! Белый, круглый, больно бить! — старик выронил ложку из рук. — Голодно, холодно, кушать хотелось, даже снег жевать. Братья их есть, а потом бам! На земле! Припадок!

Он замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Огонь в очаге потрескивал, освещая морщины на его лице, делая их похожими на трещины в высохшей земле. Он впитывал в себя хриплое дыхание старика и тяжелый гул недосказанности, витавший между тремя фигурами. Дориан смотрел на Габриэль, и в его глазах читался немой вопрос, смешанный с нарастающим ужасом. Он ловил обрывки смысла в безумном бормотании старика, как рыбацкой сетью вылавливал скользких, извивающихся угрей из мутной воды.

Габриэль стояла неподвижно. Её лицо, обычно являвшее собой маску холодной отстранённости, было искажено глубокой, почти физической болью. Она не смотрела на Дориана, её взгляд был обращён внутрь себя, в глубины памяти, куда даже она боялась заглядывать. Пальцы её — все шесть — судорожно сжали складки плаща.

— Белый и круглый… — прошептала она, и её голос прозвучал приглушённо, будто доносился из-под толщи льда. — И падали с неба, как град...

Старик, словно пойманный на крючок её тихим вопросом, закивал с такой силой, что казалось, его голова вот-вот оторвётся от тощей шеи.

— Да-да-да! С неба! Светиться! Слепить! — Он схватился за голову, закатывая единственный глаз. — Братья дураки! Думать, манна небесная! С неба падать — значит, Божья еда! Хватать! Глотать!

Он сделал судорожный глотательный движение, и его кадык болезненно дернулся.Он замолк, и по его лицу пробежала судорога. Он сжался в комок, завёл голову в плечи, будто ожидая удара.

Дориан неосознанно сжал тканевый мешочек, подвязанный за шею. В нём лежали две заветные жемчужины, которые он чудом смог вынести из под горящих балок того дома. Габриэль бросила мимолетный взгляд на руку парня, а затем её зрачки сузились до двух маленьких чёрных песчинок. Она сорвала с шеи Дори мешочек и с силой вытряхнула оттуда два сферических белых камушка. С особым рвением ангел поднесла к мутному глазу старика жемчуг.

— Смотри, смотри внимательно! Про этот град ты говоришь?!

Мир в хижине сузился до двух молочно-белых сфер, подвешенных в воздухе в дрожащих пальцах Габриэль. Они казались безжизненными, холодными и почти игрушечными. Но в их идеальной, обманчивой простоте таилась бездна. Жемчужины ловили отсветы огня, и на мгновение Дориану показалось, что в их глубине шевельнулось тёмное, пульсирующее и крошечное, спящее сердце.

Он почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Осколки мозаики в его сознании с ужасающей ясностью сложились в единую, чудовищную картину. Он вспомнил легенды, услышанные у костров, полушепотом передаваемые из уст в уста. Легенды о слёзах, пролитых ангелами от боли всего мира. Слёзах, которые, падая на землю, застывали в совершенные, перламутровые сферы, вмещавшие в себя всю боль мироздания. Крохотные камешки, за которые люди рвали друг другу глотки.

Циклоп побледнел. Старик издал звук, который невозможно было описать. Хриплый стон, животный вопль ужаса, вырвавшийся из самого нутра. Его единственный глаз выкатился из орбиты, уставившись на жемчужины с таким немым кошмаром, что Дориану стало физически плохо. Его худощавое тело начало трясти от страха, будто к лицу поднесли не камень, а ржавую иголку, готовую в любой момент пригвоздить зрачок.

— Проклятый! Проклятый крылатка! Несёт смерть!

Он отшатнулся, споткнулся о собственные ноги и рухнул спиной на тлеющие угли очага. Раздался шипящий звук, запах палёной шерсти и плоти. Но старик, казалось, не чувствовал боли от ожога. Его взгляд был пригвождён к жемчужинам. Он забился на горящих углях, словно его била жестокая судорога, отшвыривая в стороны чёрные, маслянистые головешки. Его костыль с грохотом полетел в угол, а опрокинутый котёл выплеснул на земляной пол тёмное, густое варево, которое заплыло в углубления в полу, зашипело и стало дымиться.

Хижина наполнилась хаосом звуков и запахов: хриплое, прерывистое дыхание старика, шипение углей, кисловатый запах пролитой похлёбки и всепоглощающий, сладковато-горький аромат страха.

Габриэль не двигалась. Она держала жемчуг перед собой, её лицо было бледным и невыразительным, но в глубине глаз бушевала буря. Она смотрела не на старика, а на жемчужины, словно впервые по-настоящему видела их. Видела не легенду, не валюту, не источник силы, а оружие. Орудие пытки. Сгусток боли, способный свести с ума того, кто к нему прикоснётся.

— Узнаёшь значит. Говори, где достать ещё?

Дориан, оглушённый происходящим, наконец пришёл в себя. Он бросился вперёд, оттаскивая старика от огня. Тот не сопротивлялся. Он был лёгким, как связка сухих прутьев, и всё его тело непрестанно дрожало. Его взгляд, полный немого ужаса, всё ещё был прикован к жемчужинам в руке Габриэль.

— Убери их, — сипло прошептал Дориан, прижимая старика к себе и чувствуя, как тот бьётся в его объятиях, как пойманная птица. — Ради всего святого, Габриэль, убери их!

Габриэль медленно, как в трансе, опустила руку. Она разжала пальцы, и жемчужины покатились по грубо сколоченному полу, издавая тихий, костяной стук. Они покатились к пролитой похлёбке, и там, коснувшись тёмной жидкости, жемчужины на мгновение получили защитную оболочку из зимних корений, а затем вязкий слой сошёл с них, как вода сходила с отполированного стекла.

Старик затих. Его дрожь стала меньше, но не прекратилась вовсе. Он уткнулся лицом в плечо Дориана, и его единственный глаз был закрыт, будто он не мог больше выносить реальность.

— Град… — прохрипел он, и его голос был поломанным, исходящим из самой глубины его израненной души. Дориан обнимал это израненное существо, и оно даже не находило в себе сил сопротивляться. Его хриплый шёпот, полный такого первобытного ужаса, казалось, навсегда вмёрз в стены хижины. — Уходите. Уходите прочь!

Он вырвался из объятий Дориана с силой, не свойственной его тщедушному телу, отшатнулся к стене, прижимаясь к ней всей своей сгорбленной фигурой. Его единственный глаз, широко распахнутый, сиял мокрым, безумным блеском в отсветах огня. Он больше не видел в них путников — лишь вестников той самой погибели, что уже раз опустошила его мир.

Дориан попытался что-то сказать, протянул руку в жесте успокоения, но было уже поздно. Старик, рыча что-то нечленораздельное, рванулся к двери и с силой, ломающей собственные кости, распахнул её и буквально вышвырнул их в кромешную тьму и свинцовый холод ночи. Дориан лишь успел быстро схватить с пола испачканные жемчужины, прежде чем кувырком улетел в сугроб. Дверь захлопнулась с таким грохотом, будто за ней рухнула гора, и тут же щели по краям досок ровно погасли. Старик задвинул изнутри тяжелую засову, наглухо отрезав их от скудного тепла и жуткого, но всё же человеческого присутствия.

Ледяной ветер, словно стая голодных волков, мгновенно впился в Дориана клыками. Он весь сжался, зубы его сами собой застучали в беспомощной, неконтролируемой дрожи. Непроглядная тьма обступила их, густая и осязаемая, давящая на глаза и лёгкие. Лишь слабый, угасающий свет из щелей хижины рисовал на снегу тонкие, дрожащие полосы, которые тут же поглощались ненасытной чернотой.

— Ч-чёрт! — выдохнул он, и слова его тут же замерзали в воздухе белым облачком. Он обхватил себя руками, пытаясь сохранить хоть крупицу тепла, набранного у жалкого очага. Но холод пробирался сквозь тонкую ткань, впивался в кожу и сковывал мышцы. — Он… он с ума сошёл!

Габриэль стояла рядом, неподвижная и безмолвная, как изваяние из чёрного гранита. Её силуэт едва угадывался в темноте, лишь смутно выделяясь на фоне всепоглощающей ночи. Снег хрустел под её ногами, когда она наконец повернулась к нему.

— Нет, — её голос прозвучал тихо, но с ледяной ясностью, прорезая вой ветра. — Он единственный, кто здесь здравомыслящ. Он знает, что эти камни несут. И знает, что мы, раз обладая ими, уже обречены принести это дальше.

— Но мы же не… мы не хотим никому вреда! — запротестовал Дориан, всё ещё трясясь от холода и нервной дрожи. — Мы ищем способ… В-выбраться... Прекратить с-страдание...

Она сделала шаг вперёд, в сторону, где тёмным зубчатым частоколом звёздного неба высились пики горных вершин и промышленных конструкций шахты.

— Поищем подсказок внизу.

Дориан посмотрел туда, куда указывала она. Чёрный, зияющий провал входа в штольню казался глазницей мёртвого великана, готового поглотить всё, что осмелится приблизиться. Оттуда тянуло запахом промёрзлого камня, ржавого металла и той самой неподвижной, древней тьмы, что не знает солнца.

— Там?! — его голос сорвался на фальцет.

Она протянула ему руку. Её пальцы, даже без перчаток, казались нечувствительными к леденящему холоду.

— Ты дрожишь. Идём. Движение согреет. Остановимся и замёрзнешь насмерть.

Дориан колебался, его взгляд метался от тёплых, но навсегда закрытых для них щелей в хижине к чёрной, безжалостной пасти шахты. Страх сковывал его сильнее мороза. Но в глазах Габриэль, холодных и твёрдых, как сталь, он не видел безумия. Он видел решимость. И понимание того, что другого пути у них действительно не осталось. Они зашли слишком далеко.

Собрав всю свою волю в кулак, он выпрямился, превозмогая дрожь в коленях, и кивнул.

Он сделал шаг, потом другой, его ноги увязали в снегу. Габриэль двинулась рядом, её тёмная фигура сливалась с ночью, являясь его единственным ориентиром в этом ледяном хаосе.

Они шли к чёрному провалу, и с каждым шагом тишина вокруг становилась всё гулче и плотнее, поглощая даже звук их шагов и вой ветра. Она была тяжёлой и ожидающей. Дориану казалось, что из глубины той тьмы навстречу им уже тянется что-то огромное, древнее и бесконечно голодное, что ждало их очень и очень долго.