Чертов Лондон...

Верить в того, кто обжёг тебя своим предательством — это самый тихий и самый трудный подвиг души. Это не значит снова подставить щёку под удар. Это значит — хранить в себе тихий свет, который когда-то увидел в его глазах. Предать может человек. Но та искра человечности, в которую ты поверил, — она не его собственность. Она принадлежит миру, она живёт где-то между звёздами и совестью, и её нельзя отменить одним подлым поступком. Ты верил не в иллюзию, а в возможность. И даже когда конкретная возможность рухнула, сама вера — в способность души к чести, к правде, к великодушию — остаётся непоколебимой. Как маяк, который продолжает светить, даже если корабль, которому он светил, пошёл ко дну. Эта вера — не о нём. Она — о тебе. О твоём выборе видеть в человеке не только то, что он сделал, но и то, что в нём есть, пусть и глубоко запрятанное. И в этом выборе — твоя свобода и твоя победа.

Воздух у бара сгустился, как смола, тяжёлый и липкий. Паб, будто живое существо, окончательно выплюнул последних посетителей и затаился, не желая попасть под раздачу. Напряжение висело осязаемой пеленой, от которой сводило челюсти. Данэм нервно переминался с ноги на ногу, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Девушка рядом с ним, Стеша, будто пыталась стать невидимкой, съёжившись от неловкости, которая жгла её изнутри после недавнего конфуза.

— «Блять!» — слово вырвалось у Пита не криком, а низким, усталым рычанием, полным бессильной ярости. Он провёл ладонью по своим коротко стриженным волосам, словно пытаясь стереть весь этот долгий, паршивый день. Абсурдность ситуации давила на виски, отказываясь укладываться в голове. — «Из-за этого Бовера наша группировка может распасться»— отчеканил он, выплёвывая имя своего, скорее уже бывшего, друга, с таким презрением, будто тот был ядовит.

В этот момент Данэм почувствовал лёгкое, успокаивающее прикосновение к спине — это была Стеша. Её пальцы, тонкие и тёплые, легли между его лопаток, безмолвный жест поддержки и попытка загладить вину. Его тело на миг дрогнуло и расслабилось, а на губах на мгновение вспыхнула искренняя, благодарная улыбка. Но она погасла, едва успев родиться, когда его взгляд встретился с холодными, стальными глазами старшего брата. — «Слушай, ты мне нужен,» — голос Пита стал твёрдым, почти бескомпромиссным. — «Останься с нами. После матча — уйдешь.»

— «Я не буду тебе помогать,» — Стив отрезал принципиально, всем корпусом развернувшись к брату, как скала, о которую разбиваются волны. — «Я пообещал своей жене и ребенку. И я сдержу обещание.»

Неловкая тишина, густая и давящая, повисла в воздухе. Скулы Пита заиграли желваками, глаза сузились до щелочек. Стеша, чувствуя, как дискомфорт сжимает её горло, машинально потерла переносицу. Она-то знала: Стив не отступит. Для него семья была не словом, а крепостью.

— «Знаешь, наступает время,»— голос Стива звучал уже не как отпор, а как усталая мудрость, — «когда понимаешь, что в жизни нет ничего важнее семьи. И тебе пора бы это прочувствовать.» — Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул с лица брата на Стешу, задержавшись на ней. Немой намёк был ясен как день: вот твой шанс. Вот твоя точка опоры.

И тут на лице Пита, впервые за этот бесконечный день, расцвела улыбка. Не кривая усмешка, не оскал, а настоящая, обезоруживающая улыбка, которая на миг смыла с него всю злость и напряжение. Он уже открыл рот, чтобы ответить, найти нужные слова...

Но мир взорвался. Оглушительный треск разбитого стекла ворвался в тишину, и осколки, сверкая в тусклом свете фонаря, рассыпались по полу, словно предвестники бури, пришедшей оттуда, откуда её не ждали.

Всё произошло за одно мгновение. Окна паба выплюнули внутрь груду битого стекла и двух одурманенных адреналином парней. Мир сузился до звона в ушах и вспышки паники. Пока остальные инстинктивно падали на пол, Стеша стояла, парализованная, будто её ноги вросли в пол.

Жестокий захват за руку выдернул её из ступора, заставив грубо присесть. Пит. Его пальцы впились в её кожу как тиски, а в мелькнувшем взгляде — не просто испуг, а настоящая, дикая боязнь за неё. Этот страх ударил Стешу сильнее пощёчины. Она была обузой.

— «Привет, ребята!» — прозвучало из дверного проёма. Голос был масляным и торжествующим. В руке у мужчины, стоявшего на пороге, полыхала бутылка с тряпичным хвостом. У Стеши перехватило дух. Дрожь, мелкая и предательская, пробежала по рукам. А потом, сквозь ледяной ужас, прорвался вулкан гнева. Шесть лет. Отец. Том.

Бутылка, описав огненную дугу, разбилась о бар. Взрыв пламени, вой огня, пожирающего дерево. Новый рывок — Пит, не тратя слов, швырнул её под ближайший стол. — «Сиди и не высовывайся!» — его фраза была выстрелом. В ней — вся ярость, всё переживание и тот обнажённый страх, который он не смог скрыть. И он исчез в клубах чёрного, едкого дыма.

Дым ел глаза, жег лёгкие. Паб был похож на ловушку: вокруг метались фигуры, сшибались в драке, ревели от боли. Стеша, прижавшись лбом к холодным ножкам стола, отчаянно хотела в свой уютный мирок, где самое страшное — это финал сезона. Она зажмурилась, молясь стать невидимкой.

Внезапно её взгляд прилип к сцене у стойки. Стив и Том. Лицо к лицу. Говорили что-то сжато, зло, их тела были напряжены как пружины. Сердце Стеши упало в пятки. Она видела, как слова закончились, началась рукопашная. И вдруг — блеск стекла в руке отца. Короткий, уродливый удар снизу вверх. «Розочка» из бутылки вошла в шею Стива с мягким, чавкающим звуком.

Из её горла вырвался сдавленный стон. Она зажала рот, но Том уже обернулся. Их глаза встретились. В его взгляде — ни искры, ни жизни. Пустота. Он просто развернулся и ушёл, оставив Стива в луже, что растекалась по полу.

Автоматизм, выученный когда-то до мышечной памяти в СОП, включился. Стеша выкатилась из-под стола и бросилась к нему. Ни думать, ни чувствовать. Только действовать. Со свистом порвав ткань футболки, она скомкала её в тугой ком и вдавила в рану, пытаясь закупорить этот смертельный фонтан. Её голос зазвучал ровно и чётко, прямо в лицо Стиву: —«Всё хорошо. Я здесь. Дыши». Одной рукой она давила на рану, другой снимала ремень, проводя его под шеей, создавая давление вокруг повязки. И только тогда, когда она закончила оказывать первую медицинскую помощь, закричала, и её крик был острым ножом, режущим хаос: —«ПИТ. РЕБЯТА. ПОМОГИТЕ! СТИВ РАНЕН! СЮДА!»

— «Бог ты мой!» — выдохнул Пит, рухнув рядом на колени. Его лицо, обычно такое уверенное, было искажено чистым ужасом. Мет, бледный как мел, появился за его спиной, словно призванный силой общего отчаяния. Без лишних слов, на автопилате, они подхватили Стива — Пит под мышки, Мет за ноги. Тело было тяжелым и безвольным, страшной куклой с запрокинутой головой. Каждая секунда гудела в ушах Стеши набатом.

И тут, будто из клубов дыма, материализовался Бовер. Холодная волна ненависти накатила на Стешу, острая и ясная. Она была уверена на все двести процентов — это его дело. Но её гнев был роскошью, которую она не могла себе позволить. Её мир сузился до раны, до давления на ремень, до счета ударов сердца под её ладонью.

— «Что я наделал...» — бормотал Бовер, невидящим взглядом уставившись в кровавое пятно. Он схватился за виски, мотая головой, как бык, уколотый шпорой. Это была истерика, а не раскаяние.

— «Найди машину!» — рёв Пита врезался в ночную тишину, за пределами паба. Его лицо, освещенное мигающими огнями, было страшным: вены на лбу и висках вздулись, как синие реки на карте безумия. Сердце Стеши сжалось от острой жалости. Ей хотелось обнять его, впитать его страх, но она знала — сейчас не время.

Бовер, словно заведенный, рванул к ближайшему внедорожнику. Хруст стекла, короткий вой сирены, заглушённый парой резких движений под рулём. Мотор взревел. Они втиснулись внутрь, и машина сорвалась с места. В тесном пространстве заднего сиденья, Стеша сидела вместе с Метом, держа на руках Стива.

— «Пульс нитевидный, около сорока,» — голос девушки прозвучал удивительно ровно, клинически. — «Дыхание поверхностное. Мет держи, его голову выше, чтобы не запал язык.»

Каждое её слово было глотком воздуха для Пита, сидевшего впереди. Бовер молчал, впиваясь в дорогу, его профиль был резок и беспощаден.

У больницы они высыпали, как десант. Пока парни, вытаскивали тело, Стеша уже мчалась к стеклянным дверям, её окровавленная футболка и решительное лицо были лучшим пропуском.
— «Ранение в шею, колото-резаное, артериальное! Потеря сознания» — её крик, отточенный годами, разрезал больничную тишину, и мир вокруг пришел в движение. Санитары с каталкой, быстрые вопросы, и вот уже Стива, переложенного на функциональную кровать, стремительно везут по длинному белому коридору. Двери операционной захлопнулись, отрезав ребят от него. Тяжелый вздох, слетел с губ Стеши.

Внезапно Стеша почувствовала, как на её вздрагивающие от холода и шока плечи мягко опустилась тяжесть. Что-то теплое, еще хранящее тепло тела и запах — терпкий аромат кожи, дыма и чего-то неуловимо родного. Это была его куртка, та самая, с вышитой эмблемой Stone Island, которую он так любил. Ткань, грубая на вид, оказалась на удивление мягкой изнутри. Она машинально втянула голову в воротник, утопая в этом тепле, как в убежище. Её вид был ужасен: порванная футболка и джинсы, испачканные в темных, уже бурых пятнах.

Пит оказался перед ней. Его пальцы, только что сжимавшиеся в беспощадные кулаки, теперь двигались осторожно и целенаправленно. Он взял полы куртки, поправил воротник вокруг её шеи и стал застегивать молнию, тщательно соединяя каждое звено. Его лицо, еще минуту назад искаженное паникой, смягчилось. В уголках глаз, припухших от усталости, затеплился крошечный огонек — не улыбка даже, а скорее тень улыбки, пробившаяся сквозь бетонную плиту тревоги. Это был луч света в кромешной тьме их ночи.

— «Спасибо, милая» — прошептал он так тихо, что слова почти потерялись в больничном гуле, но достигли её ушей чистым, горячим шепотом. Этот голос, хриплый от крика и дыма, стал для неё бальзамом, единственной усладой в этом кошмаре.

Стеша ответила ему такой же дрожащей, но безудержно искренней улыбкой. И тогда он просто притянул её к себе. Его объятия были не просто жестом — они были целым высказыванием. В них была вся его ярость, весь его страх, вся его невысказанная благодарность за её стойкость. Она вжалась в него, чувствуя, как дрожь в её теле постепенно утихает, поглощаемая его силой. В этом долгожданном, выстраданном за вечер прикосновении она вложила всё: и немую поддержку, и безграничную заботу, и ту огромную, переполняющую её любовь, которая только и держала её на ногах все эти страшные минуты.