Заколдованное ложе

  Весь день, по понятным причинам, я провела с Кейташи. Да, этот мужчина оказался отличным собеседником по части ужасного прошлого и несчастной судьбы. Черноглазый когда-то был частью одной дворянской семьи, владеющей целым имением и компанией по изготовлению шоколада. Ходзё — фамилия, некогда висящая на языках каждого горожанина Кларинса, а зачастую и близлежащих стран. Отец Кейташи, весь погруженный в дела, не часто бывал дома, поэтому его воспитанием занималась мама и дядя. Женщина учила его манерам, письму и чтению, а мужчина — боевым искусствам и верховой езде. Мальчик рос в любви и роскоши, и ничто не предвещало беды.

Но всегда есть одно большое «НО», стирающая грань между процветанием и упадком. Однажды, когда в имении Ходзё собрались все ближайшие родственники, чтобы отпраздновать юбилей отца семейства, на них был совершен набег разбойников. На глазах у мальчика всю его любимую семью убили, не щадя никого. И лишь его оставили в живых, но только для того, чтобы взять в плен.

Девятилетнего Кейташи посадили в клетку и наблюдали за ним, как за диковинной зверушкой. Несколько месяцев он сидел ни живой, ни мертвый, лишь отсчитывал секунды, за ними минуты и часы, чтобы не сойти с ума. В один миг он потерял все, но лишь самое ненужное на данный момент оставила ему судьба — его жизнь.

Но в один день пришел еще больший кошмар. Его выкупили, как раба. Заставили взять в руки меч, лук, арбалет и щит и учили сражаться, не щадя маленького и без того раненого в самую душу мальчика. Но в какой-то момент он понял, что вот его шанс. Они сами делают себе хуже, раз обучают такого, как говорил его дядя, сильного мужчину. Кейташи верил тогда, что если сейчас будет усердно трудиться, то сможет выйти из-под гнета этих мучителей своими руками и отомстить. Правда его сломали прежде, чем дали насладиться и упиться этой мнимой надеждой.

Его обучали для показных подпольных сражений, где богатенькие вельможи могли найти себе сильнейших телохранителей. На ринг выходило двое, битва была не на жизнь, а на смерть, кто победит и останется жив может надеяться на «счастливое» будущее. После убийства первого соперника, Кейташи никуда не взяли, а смерть его друга оказалась напрасной. Еще пять сражений, пять потерянных соратников и его руки были уже по локоть в вязкой, не смываемой ничем, крови, а в груди зияла черная непроглядная дыра, куда засасывало каждого, с кем ему приходилось сражаться. Но его не брали, говорили, что слишком мал. Но его опустошенности хватило бы на целую дюжину взрослых крепких парней. Тогда его и выкинули с арен, сказав, что тот больше не нужен. И Кейташи вновь сидел в клетке, израненный и никому не нужный.

Прошло десять лет, и в свои двадцать два молодой человек не видел ничего и никого, кроме крыс, темных мокрых стен и решеток. Даже окон здесь не было, а свет появлялся, когда какой-то мужчина приносил ему еду. Кейташи не говорил десять лет, поэтому, когда пришел величественного вида молодой человек с прекрасными сапфировыми глазами и задал ему вопрос об имени, голос его был сиплым и неуверенным. Открытые двери значили только одно — свободу, и он вышел, слепя глаза, на свет, шедший от того самого человека.

Эта подпольная организация досаждала королевству много лет и, наконец, принцу удалась найти их и поймать, заковав их в цепи, как они когда-то заковывали маленьких детей. Кейташи Изана забрал к себе в замок, и сделал личным слугой. Чем он тогда руководствовался, черноглазый не знает, принц с ним об этом не говорит. Но Кейташи и без того признателен своему спасителю и готов выполнять любые его поручения.

В принципе, из рабства он не ушел, если рассуждать логически, но об этом я ему не сказала. Все же его не держат в клетке, и он относительно свободен, хоть и должен служить принцу. Но кто в моем или этом мире отличается от рабов? Нам каждый день приходится вставать, идти на работу, зарабатывать копейки и при этом нас всех называют свободными, держа в невидимых кандалах закона.

Горько усмехнувшись про себя, я выделила пунктик в своем воображаемом блокноте, что моя жизнь не так уж плоха. Меня хотя бы не держали в плену и не заставляли убивать. Ну, право слово, каждый человек переживал смерть близких, и я была бы не исключением, если бы, не вся эта заварушка с магией и принцами. Хотя, рассказав все Кейташи, мне стало однозначно легче. Брат всегда говорил, что чем большим людям ты расскажешь о своем горе, тем легче тебе станет. Всегда пользовалась его советами, и никогда они меня не подводили. За это я и любила своего братца.

Когда вечерняя доза лекарства была выпита, меня уже клонило в сон. Все-таки побочный эффект «сонливость» всегда действовал на меня, даже если я лекарства не принимала — вечная сова. Осмотрев меня, Шираюки сказала, что еще минимум неделю, мне придется проваляться в лазарете, но если учесть мои ночные похождения, боюсь придется прерывать постельный режим. Отмахнувшись, мол, не привыкать, я взяла протянутую хлопковую ночнушку и пошла переодеваться. А после легла в постель, накрываясь одеялом с головой.

Хоть сон и подступал, но, как только я проваливалась в дрему, меня тут же будил собственный кашель. Когда я в очередной раз чуть не выхаркала собственный легкие, Кейташи заботливо принес мне стакан чуть теплой воды. Поблагодарив, я посоветовала ему уйти от меня подальше, чтобы выспаться и не заразиться. Черноглазый лишь отшутился, сказав, что я весь замок на уши уже подняла своим кашлем. Хохотнув, я залезла под одеяло, наблюдая, как Кейташи вопреки моим словам ложится на соседнюю койку.

— Придурок, — буркнула я из-под одеяла, улыбаясь.
— Больная, — кинул он в ответ, скрипнув кровать в сотый раз на дню, выводя меня из себя.

Все мои возмущения потонули в утробном кашле, и я решила оставить все разбирательства на потом. Из-за температуры меня бросало то в жар, то в холод. Скидывая с себя одеяло, я тут же замерзала, заворачиваясь сразу в два. Именно это я в температуре и ненавижу: лежишь, вся потная, страдаешь от сухости во рту, под двумя одеялами, при этом замерзая от озноба. Феноменально. Хлюпая носом, попеременно кашляя, я, наконец, смогла найти нужную мне точку опоры на подушке и позу для сна. Устало выдохнув, я попыталась уснуть.

Болезнь вновь стерла грани между реальностью и сном. Фантомы знакомых мне людей летали по комнате, а я в бреду говорила что-то, отвечала на вопросы, не осознавая, что меня может слышать Кейташи, и на утро мне будет стыдно. Когда очередной призрак появился перед глазами, комната залилась белым светом. На мгновение пришла мысль, что я умерла, и вот он — свет в конце туннеля. Но, нет, ощущение полета прошло, оставив мне только ощущение мягких перин под боком.

Ссылаясь на сон, я немного поворочалась. Ежась от холода, я попыталась подлезть под одеяло, которое, почему-то, оказалось подо мной. Но во сне я и не такие финты могу оттарабанить, поэтому в полудреме, я все же умудрились залезть в теплое гнездышко. Покашляв, я перевернулась на другой бок, упираясь во что-то теплое. Это что-то тоже заерзало, давая мне понять, что оно вполне себе кто-то.

Открыв глаза, привыкшие к темноте, я пришла к выводу, что больше я не в лазарете. Подняв сонный взгляд выше, я столкнулась с не менее сонным лицом Изаны. Он приветливо улыбнулся, я же залилась краской, будто в первый раз просыпаюсь с ним в одной постели. Захотелось тут же слететь с кровати, как в одно место ужаленной, но тело не поддавалось, нежась в тепле и комфорте. Все же кровати в мед. корпусе не такие уютные, как в комнате принца. Мысленно пнув себя за слабость, я прикрыла глаза, давая Изане понять, что мне сейчас на него все равно, ведь здоровый сон для меня сейчас важнее. Да, утром будет стыдно, но что поделать, переживу.

Когда я проснулась снова, рассвет уже задребезжал, а солнышко показывало свои первые тусклые лучи. Под головой что-то размеренно то поднималось, то опускалось. Когда пришло осознание, я ошарашенно открыла глаза, в которых не было и намека на сонливость. Я не спешила подниматься, ибо не хотела подавать вида, что проснулась. То ли оттягивала момент дикого стыда, то ли не хотела терять такой момент. Лежать на груди у Изаны, ощущать его руку на талии и слышать, как бьется его сердце, было так приятно и, казалось, обыденно, что вставать совсем не хотелось. Будто бы не ему сейчас вставать и идти заниматься государственными делами, будто бы это не я волшебным образом прилетела в его мир, перевернув все с ног на голову. Мы сейчас были... обычными, просто мужчина и женщина, которым не хватает друг друга.

Тяжело вдохнув, я ощутила запах лилий, что шел от его тела. Невольно пришла ассоциация с этим красивым цветком, и я осознала всю иронию данной ситуации. Мы не можем быть обычными людьми с обычными чувствами. Он — гордая белая лилия, за чьей красотой наблюдают из-за стекла, не разрешая прикасаться; я же — ромашка, чьи лепестки обрывают, чтобы проверить: любит или не любит. Мы слишком разные, далеки и недосягаемые друг для друга.

Сжав в руке его рубашку, я до металлического привкуса во рту прикусила щеку, чтобы сдержать непрошенные слезы, отвлечься от ноющей боли в груди. Но одинокая слеза все же сорвалась с ресниц, катясь по виску к груди принца. Шмыгнув носом, я поднялась с Изаны и демонстративно зевнула, чтобы скрыть за этим красноту глаз от слез. Голова немного закружилась, но оставаться в постели Его Высочества мне (теперь) казалось кощунством.

Чуть пошатываясь, я встала и, повернувшись к принцу лицом, наконец, смогла заглянуть ему в лицо. Спокоен, как удав, чуть приподнял уголки губ в легкой улыбке, глаза все еще слегка подернуты сонной пеленой, чуть прищурены после пробуждения. Несмотря на все это, он был прекрасен как и всегда, когда как я боюсь и в зеркало сейчас взглянуть. Конечно, самобичевание по поводу внешности, это так по-женски. И все же, я его разбудила? Или он просто дремал?

— Простите, Ваше Высочество, — на всякий случай извинилась я, — я позволила себе лишнего, считала все сном, поддалась чувствам. И я не только про сегодня говорю. Но я осознаю, где вы, а где я, поэтому, уверяю вас, больше такого не повторится.

Улыбка, и без того незаметная, слетела с его губ, оставляя место задумчивому выражению лица. Изана потер подбородок, покрытый светлой щетинкой, и сел, сползая к краю кровати. Сидя передо мной, ему почти не приходилось поднимать голову, чтобы встретиться со мной взглядами. В его проскальзывали какие-то грустные нотки, такие глаза я видела у Захара, когда он осознавал, что в очередной раз сумел меня обидеть.

— Почему ты все время извиняешься? — спросил Изана, и прискорбная мина исказила его лицо. — Мне нравятся твои чувства, нравится, когда ты настоящая. Отбрось формальности, будь собой. Я тоже человек, думаешь мне чужды твои эмоции?
— Нет, просто...
— Я испорчен, я погружен в пучину всей этой светской кутерьмы, — принц поник, опустив голову, и я даже упустила тот момент, когда осознала, что меня бесцеремонно перебили. — Но знала бы ты, как мне все это надоело. Хочется свалить все это на младшего брата и уехать куда-нибудь далеко, где никто не будет меня знать. Там, за горизонтом...- он кинул взгляд в окно, где рыжие деревья отливали бронзой в свете солнечных лучей. — это все недосягаемо.
— Как и мы с тобой, — так же горько вымолвила я себе под нос, ловя заинтересованный взгляд Изаны. — «Я обычный человек, » — так ты сказал, но не суйся в волки, когда хвост собачий. Боги давно настроены против меня, не хочу и тебя во все это ввязывать, ты и так в болоте по самое не хочу. Потом будет больно, поэтому, пожалуйста, брось это, не думаешь о себе, так подумай обо мне. Пока не поздно. Мне надоела боль, а с тобой будет только хуже. Надеюсь, я доходчиво объяснила наше с вами положение, Ваше Высочество. А теперь я пойду, пора принимать утренние лекарства. Дорогу найду сама, прошу меня простить.

Слегка поклонившись, пряча влажные от слез глаза в рыжих волосах, я хотела развернуться, но холодная рука, как шокер, заставила меня остановиться. Резко встав, Изана прижал меня к себе, крепко держа за плечи одной рукой, а второй продолжая сжимать мою горячую ладонь. Наклонившись, он зарылся в мои волосы носом, вдыхая аромат медикаментов и трав. Щеки запылали, а слезы сдерживать не было сил, поэтому первые капли окропили мягкую ткань пижамы Изаны. Сжав в руке рубашку принца, я начала резко бить по его груди и плечу, старалась выбраться. В очередной раз оттолкнув его, я наконец смогла отделаться от его объятий. На подкормке сознания я поймала за хвост мысль, что мне нравятся его крепкие руки, широко вздымающаяся грудь при каждом вдохе моего запаха. Отогнав наваждение, я яростно зыркнула на Изану.

Рыкнув, я развернулась, показательно топнув ножкой по паркету. Я ведь просила его, просила! Но, нет! Ему плевать на мои чувства, ведь «я принц, я так хочу!». Задолбало! Хочу в кровать, проплакаться и навсегда забыть все это. А лучше вернуться домой, осознав, что это был очень плохой сон, пожалуй, самый ужасный из всех. Ибо он даровал надежду. Бесполезное чувство, особенно когда она умирает. Надежда заставляет страдать нас, до последнего надеясь на лучшее, даже когда вера в это лучшее уже пропала давным — давно.

Когда я вышла, закрыв за собой большую дверь, я осознала, что являюсь конченной эгоисткой. Изана увидел во мне человека, которому можно открыться, а я растоптала все его чувства в прах, думая только о собственной боли, которой, возможно в будущем может и не быть вовсе. Но ведь я трусиха, жалкая, бесхребетная, тонущая в собственных амбициях трусиха. Чуть что — сразу в слезы, малейшая преграда — и я отступаюсь, несмотря на то, что где-то там может быть мое долго и счастливо. Но все просто: я боюсь разочароваться, боюсь увидеть совсем не то, что я хочу и чего желаю. Но больше всего я страшусь боли, которую буду ощущать на своем пути, ударяясь о новые и новые сучья, спотыкаясь о камни и утопая в ледяных потоках собственных слез.

Бредя по закоулкам замка, мне было все равно, что я не знаю дорогу, плевать на окружающих, плевать на то, что я в одной ночнушке и босиком, ступаю по открытым коридорам дворца, где все продувается ледяным ветром. Я и так больна на всю голову, хуже уже не станет. Я могла думать лишь о том, как гордая лилия на моих глазах поникла, когда я посмела осквернить ее, поднимая стекло грязными эгоистичными руками. Он там сейчас один, сидит и страдает, хотя в мозгу я не могла представить себе плачущего Изану. Становилось смешно, и нервные хохотки слетали с моих трясущихся то ли от слез, то ли от холода губ.

Когда в глазах помутнело, я поспешила опереться о ближайшую стену, но ноги не удержали меня, пришлось скатиться вниз, опадая на холодный пол безвольной куклой. Кукла. Да, пожалуй, это мое вечное состояние. Все любят со мой играть, а когда ломают -заставляют чиниться самой. Боги любят так делать, наблюдая за тем, как под напором страстей ты стараешься прийти в норму, делая вид, что все хорошо. Но это только оболочка, красивая обертка, скрывающая море шрамов. Если кто-то захочет заглянуть мне в душу, он утонет, так и не сумев выплыть. Я сама его утоплю, если пожелаю.

Уже в бреду я несла какую-то несвязную белиберду, нервно смеясь и ловя ртом воздух. Вернулся кашель, режущий глотку изнутри не хуже лезвия бритвы, а головная боль била словно наковальня по черепу. Мозг наверно решил станцевать цыганочку у меня на нервах, но уж лучше так, чем боль в душе.

Через мутную пелену я осознала, что кто-то поднимает меня за плечи и куда-то тащит. В ухо ударяет чей-то знакомый девичий звонкий голос, в котором слышны нотки беспокойства и паники. Но я провалилась в обморок до того, как осознала, что меня привели в какую-то комнату и уложили на что-то мягкое.

Когда я пришла в себя, я почувствовала, как горят щеки — кто-то бил меня по щекам, чтобы привести в чувства. Открыв припухшие от болезни глаза, я увидела смутно знакомое женское лицо: узкое, с яркими голубыми глазами и беззаботной улыбкой. Эми, черт бы ее побрал, я уже и забыла о том, что она вообще существует. Девушка смотрела на меня сверху вниз и что-то щебетала про принца Изану, меня и слухи, но мне было настолько фиолетово на все ее слова, что хотелось завалиться и спать дальше.

Но осознание слишком поздно пришли в мою больную, затуманенную головушку. Руки и ноги были связаны, веревки неприятно саднили кожу. Беззаботная улыбка Эми вдруг приняла вид безумного оскала, а хохот напомнил ведьмин смех. Вскинув на девушку ошалелые глаза, я сумела выдавить лишь: «Что происходит.» И осознала, что и рот у меня занят чем-то в роли кляпа. Эми подошла ко мне ближе, наклонилась и вцепилась тоненькими длинными пальцами в мои волосы, оттягивая их, принося тупую боль и без того еле живой голове.

— Любят же принцы девиц с яркими волосами, — выплюнула девушка мне в лицо, опаляя его ядом зависти и призрения. — А что случится, если я лишу тебя этого огня, оставив лишь редкие язычки пламени?

Зрачки Эми сузились до маленькой, еле заметной точки. Стало страшно, когда значение ее слов дошло до мозга. Заерзав на стуле, к которому была прикована, я мычала что-то несвязное, пытаясь, наконец, понять ее мотивы, но реальность била по щекам не хуже хлесткой руки служанки. Она знает, кто я, но считает, что Изана спит со мной, что я сплю с Изаной! Начав мотать головой, чтобы привлечь ее внимание, я стала говорить что-то непонятное, лишь отдаленно напоминающее речь разумного человека. Но она будто и не собиралась что-либо выслушивать от меня. Повернувшись ко мне спиной, она стала рыскать в своем столе. Издав победный смешок, она извлекла из ящичка большие ножницы, больше похожие на ножницы для стрижки овец. Пришло понимание того, кем я для нее являюсь.

— А после я приступлю к твоему смазливому личику, тонким аккуратным ручкам, нежной шейке, а закончу твоими глазами цвета пожухлой осенней травы, — говорила Эми, подходя ко мне и опасно щелкая ножницами.

Я затряслась, больше не пытаясь что-то сказать, лишь кричала, вспоминая слова Старка: «Безумец видит то, что видит»*. Брызнули слезы, когда она поднесла лезвие ножниц к самым корням, опасно касаясь уха. Она тянула удовольствие и мои мучения. Я рыдала, сжимая ладони в кулаки, выворачивая кисти, ища способ, наконец, выбраться, но все тщетно.

Искра блеснула в глазах Эми, улыбка сложилась в опасный, животный оскал, открывая ровные зубы, но прежде, чем она успела надавить на ручки ножниц, дверь с грохотом выломали. Сквозь слезы я увидела, как Кейташи скручивает служанке руку, та бьется в безумном хохоте, как в агонии, а по щекам ее льются слезы. Она сумасшедшая, как я сразу это не увидела?

От страха я не заметила, что рот освободили от тряпки, и теперь там была пустыня Сахара. К рукам прикоснулись знакомые холодные руки, и я улыбнулась, вновь начиная плакать, только теперь от облегчения. Когда меня полностью освободили, я была прижата к его груди, так крепко, что думала задохнусь. Я слышал, как быстро бьется его испуганное сердце, чувствовала, как трясутся на моей спине и голове руки. Ноги подкашивались и я, улыбнувшись и поблагодарив его, провалилась в глубокий сон.

***

В приемной комнате все так же пахло травами и лекарства. Придя в сознание, я долго смотрела в потолок, думая о том, что сделала с Эми. Мое появление пробудило в ней скрытый психоз, основанный на комплексах по поводу собственной внешности. Она считала себя невзрачной, слишком похожей на других, недостойной внимания таких людей, как Изана. Но до моего появления она не поддавалась этим бзикам, шла к намеченной цели быть увиденной принцем, пробилась в главные служанки и сама пекла для принца булочки. Но я все сбила, растоптала ее старания и чувства, как всегда, проклятая эгоистка.

Тяжело вздохнув, я, спустя пол часа, перевела взгляд на молчавшего доселе Изану. Он сидел рядом и крепко держал меня за руку, внимательно, чуть уставше, глядя на меня. Я отвела взгляд, но тут же посмотрела на него вновь, чуть улыбнувшись. Принц послал мне ответный жест, чуть крепче сжав ладонь. Я вновь нарушаю свои слова. Он ведь может неправильно понять. Или я уже решила принять его предложение? Черт, как сложно!

— Я эгоистка, — хрипло отозвалась я, но прочистив горло, после этого выпив немного воды из протянутого принцем стакана, я продолжила более уверенно. — Сраная эгоистка, которая только и думает, чтобы у нее голова не болела, не замечая, что от нее у окружающих уже все пухнет. Я хочу домой, там проще. Мое появление здесь делает все только хуже. Ты теперь будешь страдать, что я отвергла тебя, Эми психанула и чуть не совершила грех, Кейташи излил мне душу, вороша горькое прошлое и тоже страдая. Какая же я дура.

Отворачиваясь к стене, я не видела, как изменился в лице Изана. Лишь через минуту я смогла услышать звонкий хохот принца, привлекающий мое внимание. Блондин потер переносицу, отсмеявшись, и посмотрел на меня яркими, лучащимися добром глазами.

— Ты действительно дура, раз так считаешь, — добродушно заявил Изана, вызывая во мне негодование. — Кейташи давно нужно было найти человека, с которым он бы смог поделиться своим прошлым, ты была идеальной претенденткой на роль его друга, я с самого начала так заявлял. Эми и без тебя была немного чокнутой. Она сыпала мне в выпечку кардамон, на который у меня жуткая аллергия, хотя ей об этом было сказано сотню раз. И своих подчиненных она шугала, грозясь выколоть им глаза: мне не раз приходили жалобы, но до женских капризов мне было, как с высокой колокольни. До этого случая. И последнее. Отвергнут? Ты серьезно? Пока не прошло действие этого «заклинания», пока ты со мной, я могу сотню раз поменять твое мнение и о себе, и обо мне. Глупая, маленькая Роза.

Изана коснулся своими губами моих пальцев, и по телу пробежались мурашки пробуждая меня от мимолетного помутнения рассудка. Впервые так приятно слышать от человека хоть и нелепые, но оскорбления. Впервые так хочется, чтобы мужчина не останавливался, а продолжал обзывать меня, глядя на меня с таким благоговением и признательностью. Он улыбался, а по моей щеке скатилась одинокая слеза, с которой ушла вся печаль, и вернулась надежда. Хотелось хохотать от счастья и вешаться к Изане на шею прямо сейчас, но я вовремя себя остановила, давая мысленную оплеуху.

— Хей, вообще-то я не принимаю это как комплимент, — наигранно возмутилась я, садясь на постели и складывая руки на груди. — Старайся еще, раз так самонадеян.

Я вскинула бровь, отворачивая голову в сторону. Принц тихо засмеялся, но принял приглашение поиграть. «Еще не время, — сказала я себе. — Нужно подождать. Еще чуть-чуть.»