"Любишь ли?", "Не знаю, увы" (москва/Минск)
Пыль витала в воздухе, смешиваясь с запахом гари. Малый Тростенец. 1943 год. В крошечной, промозглой каморке, куда не доносилось даже эхо стонов, сидел Минск.
Его пальцы, исхудавшие и дрожащие, сжимали последний обгорелый уголек. На голой, плесневелой стене проступал образ. Четкие линии, знакомый до каждого изгиба профиль. Москва. Его Миша. Его брат, всё равно что не родной. Его любовь. Его солнце, которого он не видел так долго.
Вот прядь волос, упрямо падающая на бровь. Вот скула, линия носа, губы, готовые вот-вот дрогнуть в едкой, ядовитой улыбке. Уголь кончился, едва Николай начал выводить самое главное — глаза.
Нет. Нет, это невозможно. Он не может остаться без его глаз. Без этих голубых озер. Без этих небес, без зеркала души.
Тогда Коля посмотрел на свою руку. На ссадины, на старые синяки от опытов, которые над ним ставили, зная, что город не умрет. «Хоть жги, хоть реж — не умрёт».
Немигов с силой, с отчаянием, с любовью провел костяшками по грубым камням. Тонкая кожа сошла, выступила алая кровь. Он снова приступил к изображению Миши. И снова. И еще. Боль была ничем по сравнению с необходимостью видеть его.
И вот они смотрели на него. Два кровавых пятна на угольном рисунке. Глаза его Миши. И Минск откинулся на холодную стену, позволяя слезам течь по грязным щекам. Он мог бы остаться здесь на вечность. Лишь бы этот лик был с ним. Лишь бы любоваться им.
***
Город Минск. Наше время.
За окном бушевала гроза. Проспекты города тонули в потоках воды, молнии разрывали небо, и каждый удар грома пугал некоторых жителей. В просторной гостиной было тихо и темно.
На диване сидел Михаил, подперев рукой щёку. Он смотрел в окно на бушующую стихию. Рядом, вполоборота к нему, был Коля. Но не тот Коля с васильковыми глазами и тихой улыбкой. Его глаза в полумраке комнаты светились тусклым алым светом, как тлеющие угли.
Тишину разорвал его голос, тихий, но четкий, перекрывающий грохот грозы:
—Любишь ли?
Москва не повернулся. Он продолжал смотреть в слепящее окно, на свое отражение, на его отражение. Вопрос повис в воздухе.
— Не знаю, увы, — наконец выдохнул Москва. Его собственный голос прозвучал чужим.
Он не видел, как погас последний огонек в алых глазах брата. Он чувствовал, как между ними выросла ледяная, непроходимая стена.
***
Он понял. Окончательно и бесповоротно. Любовь, которая когда-то горела так ярко, что могла осветить даже мрак, умерла. Она иссякла, капля за каплей, под грузом лет, боли, непонимания и двух разных, несовместимых правд.
Он приехал в Минск спустя два месяца после прошлой встречи. Всё было как всегда, но ощущалось совершенно иначе.
Николай встретил его на вокзале. Его глаза были свои... Васильковые, ясные, бездонные. Он улыбался своей тихой, светлой улыбкой, той самой, что когда-то была прекрасной для Миши.
Столица России слабо улыбнулся и поджал губы, вспоминая счастливое время. Но, вспомнив, зачем он приехал, улыбка тут же пропала.
Он смотрел на этого высокого, почти беловолосого человека, на его светлую кожу, на сияющие естественным цветом глаза.
— Коля, — его голос прозвучал как скрежет льда. — Нам нужно поговорить. Здесь и сейчас.
Улыбка на лице Николая медленно угасла.
— Я тебя больше не люблю, — сказал Михаил четко, без пауз, без эмоций. Просто констатировал факт, как о погоде.
Он видел, как эти васильковые глаза округлились от непонимания, как в них плеснула боль. Такая, что на миг Мише стало физически плохо. Но он не дрогнул. Он сказал всё, что приехал сказать. Развернулся и ушел. Не оглядываясь. Шаги его были быстрыми. Он бежал. Бежал от боли, которую сам же и причинил. От того взгляда.
А Немигов остался стоять один посреди шумного вокзала. Люди спешили по своим делам. Слёзы, тихие и горькие, текли по его щекам, оставляя соленые дорожки. Он никогда не хотел никому причинять боль. Никогда. Но,видимо, диктатура взяла свое и в нем. Она отняла у него последнее, что у него было. Его брата. Его любовь. Его Мишу.
Боль внутри была такой всепоглощающей, такой физической, что он согнулся, схватившись за грудь. Голова сильно гудела от боли, но ему было всё равно. Когда он поднял голову, чтобы смахнуть предательскую влагу с лица, его глаза уже были сухими. И в них не осталось ни капли васильковой синевы.
Только два бездонных океана запекшейся крови.