20 век не так уж и плох (Москвабурги)
1987 год. Ленинград.
Морозный воздух Ленинграда звенел от холода. Вьюга заметала улицы, превращая привычные очертания города в белесые призраки.
Но в одной квартире спор разгорелся внезапно, как искра на морозе. Причина была мелкой, но слова, которые полетели следом, оказались тяжёлыми, выкованными из многовековых обид и недопонимания. Саша, тонко чувствующий и помнящий каждую несправедливость, упрекал Москву в чёрствости.
— Да иди ты на все четыре стороны! — Крикнул Невский на очередное колкое высказывания Москвы в сторону Невского...
— Замолчи! — это был уже не крик, а рычание, вырвавшееся из самой груди. Он сделал шаг к Саше, и рука сама собой взлетела.
Раздался резкий, звонкий хлопок. Саша отшатнулся, прижимая ладонь к своей щеке, его глаза, полные слез, расширились от боли. Саша промолчал. Потом резко развернулся и бросился к балконной двери. В его глазах Михаил успел увидеть лишь мгновенную, острую боль, сменившиеся опустошенной решимостью. В тонкой майке и штанах, совершенно не предназначенных для зимнего мороза, он вылетел наружу. Дверь за ним с силой захлопнулась.
Столица стоял посреди комнаты, оглушенный тишиной и эхом удара.
Время поползло медленно. Московский пытался убедить себя, что Невский сейчас же вернется. Тишина с балкона становилась пугающей. Зимний воздух в Ленинграде — это не шутки. Особенно, когда ты одет не по погоде.
С каждой минутой тревога перерастала в леденящий ужас. Вдруг что случилось?
Примерно через два-три часа Миша не выдержал. Рукой открыл балконную дверь.
Холод тут же ударил в лицо. Он увидел его. Свернувшись в комок у стены, Саша спал. Слишком крепко для человека, которому просто холодно. Присев рядом, московский прикоснулся к его руке. Ледяная. Пальцы на руках были мертвенно-бледными, губы чуть синеватыми, а щеки, наоборот, пугающе ярко-красными от мороза. Он дышал, но слишком слабо. Походу Саша сам не думал что засидится здесь на долго... Так бы вышел хотя б на кухню. Там точно теплее чем на балконе.
— Невский!.. Блять... Саша! — Страх пронзил его насквозь. Быстро, предельно осторожно, он поднял его на руки. Тело Саши было почти невесомым и как лёд холодным.
Миша торопливо занёс его обратно в теплую комнату, захлопнув дверь. Аккуратно уложил Шуру на диван. Главное, — согреть пальцы постепенно. Он начал растирать их в своих ладонях, стараясь не повредить.
Когда бледность начала сменяться нездоровой краснотой, Михаил быстро принес теплую одежду. Снял холодную, влажную майку и штаны. Невский слабо шевелился, что-то бормоча себе под нос. Миша быстро одел его в более тёплую одежду.
Снова взял на руки, бережно прижимая к себе. Отнес в спальню, уложил в постель под одеяло. И сел рядом.
Глядя на его спящее лицо, на след от его собственной руки, Миша почувствовал, как внутри все сжимается от боли. От той, что причинили слова, и той, что вызвал его собственный поступок. Да он может и не самый лучший партнёр, но не столько же ужасный? Правда?.. Он и сам в это теперь не верит.
— Прости, Саша... —прошептал он. Миша остался сидеть рядом, охраняя его сон в эту долгую зимнюю ночь, поклявшись себе, что такого больше не повторится. Никогда...