Куст (москвабурги)
Однажды, когда Миша переодевался после прогулки по морозному городу, Саша случайно заметил на его спине сеть тонких, побелевших шрамов. Он не мог сдержать любопытства.
- Миша, что это у тебя? - тихо спросил он, подойдя ближе и осторожно коснувшись одного из рубцов кончиками пальцев.
Миша вздрогнул и быстро натянул рубашку. Его обычно открытое и добродушное лицо на миг омрачилось.
- А, это... пустяки, Саш. В детстве упал в колючий куст, вот и все, - небрежно отмахнулся он, стараясь казаться беззаботным.
Саша нахмурился. Ему показалось, что в его голосе прозвучала какая-то натянутость, словно он что-то скрывал. Шрамы выглядели слишком серьезными, чтобы быть просто царапинами от кустарника. Но он не стал настаивать, решив вернуться к этому разговору позже.
На следующий день Саша встретил Камалию. Та, как всегда, порхала по дворцу, полная новостей и сплетен. Разговор зашел о здоровье Миши, и Саша, не удержавшись, упомянул вчерашние шрамы
Камалия замерла, и ее обычно лукавые глаза стали серьезными.
- Колючий куст? Миша тебе такое сказал? - с недоверием переспросила она. - Ох, Саша, не все так просто. Эти шрамы... это от времен... монгольского ига, - она поколебалась, словно подбирая слова, не желая напрямую связывать себя с тем прошлым.- Которые лучше бы забыть. . Мише было... Не помню сколько...- Она помнила, но всё рассказывать не стала и закончила рассказ этим предложением,- Эти раны - следы тех дней рабства на Есугея.
Саша слушал, и ледяная волна ужаса и внезапного понимания сковала его сердце. Почему Москва умолчал об этом? Почему не доверился ему?
Вечером, когда они вновь остались наедине в тихих покоях Саши, плотная пелена молчания сковала воздух. Петербург неподвижно смотрел на пляшущие языки пламени в камине, чувствуя, как в груди зреет горькое чувство обиды и разочарования. Миша, чувствуя его состояние, несколько раз пытался завести разговор, но тот лишь отворачивался.
Наконец, когда ночь уже вступила в свои права, Саша повернулся к Мише, и его голос прозвучал тихо, но твердо:
- Миша, почему ты мне не доверяешь?
Миша вздрогнул от неожиданного вопроса.
- Что ты такое говоришь, Саш? Конечно, доверяю. Ты же... ты же мой...
- Тогда почему ты солгал мне насчет шрамов? - перебил тот, глядя ему прямо в глаза.
Миша опустил голову, и в свете луны, проникавшем в комнату сквозь занавески, Саша увидел, как он покраснел.
- Камалия мне все рассказала, - добавил он, стараясь сдержать дрожь в голосе.
Миша тяжело вздохнул, провел рукой по волосам и поднял взгляд на Сашу. В его глазах стояла печаль, смешанная с тревогой. Он понимал, что отпираться бессмысленно, и правда рано или поздно должна была всплыть наружу.
- Я не хотел тебя пугать, Саш, - тихо проговорил он, словно боясь нарушить хрупкую тишину. - Эти воспоминания... они слишком болезненные, слишком... мои. Я подумал, что если ты не будешь знать, тебе будет легче. Нам обоим.
- Легче? - с горечью отозвался Саша, в его голосе звенело непонимание. - Тебе было легче нести этот груз в одиночку?
- Прости меня, Саш. Я был неправ. Я боялся, что это изменит твое отношение ко мне, что ты не сможешь принять меня таким, какой я есть. Я дурак.
Саша стоял и смотрел на Московского, а потом подошёл и обнял. Михаил чуть удивился, но потом обнял в ответ. Так они и стояли пару минут.
В покоях царил полумрак в покоях царил полумрак, лишь две зажжённые свечи давали свет в тьму.
В покоях царил густой полумрак, пронзаемый лишь робким светом двух одиноких свечей. Их пламя, колеблемое невидимым сквозняком, отбрасывало причудливые тени на стены.
Снег, окутывавший город плотным покрывалом, приглушал звуки, создавая атмосферу тишины и уединения. Тусклый свет газовых фонарей едва пробивался сквозь пелену метели, выхватывая из темноты заснеженные крыши домов, мосты и гранитные набережные Невы.
Дворцовая площадь, обычно оживленная днем, в ночное время казалась безлюдной и огромной. Лишь одинокие фигуры прохожих, кутающихся в теплые плащи и шубы, спешили по своим делам, оставляя на снегу цепочки следов.
Вскрылась почти вся правда.
Но пока что это достаточно...