9
Никита услышал лай, когда его нога ступила в дом. В ту же секунду он понял: случилось что-то страшное, ибо Артемон никогда раньше так не выл. Ручка и планшет с записями мгновенно оказались на тумбочке, их прикрыла тёплая парка.
Зубков влетел в гостиную. Кровать была пуста и расправлена, дверь в туалет открыта — пустой проём зиял, словно гигантская дыра в стене. Молодой человек ринулся туда, готовый к худшему, но тут Артемон чуть было не сбил его с ног. Он нёсся, точно бежал от чего-то страшного, извивался, будто его кусали тысячи блох.
Хозяин даже не обратил на пса никакого внимания, только прошептал: «Артемон, господи», — и влетел в ванную. Тёмный силуэт лежал на полу. Зубков поднёс руку к выключателю, и свет упал на окровавленное скорченное тело. Глаза навыкат, пальцы расставлены в разные стороны, как веер, волосы слиплись в кровавый густой комок. Мужчина и узнал Тамару исключительно по волосам: их рыжеватый цвет выбивался даже в этом кровавом кошмаре.
Лицо было не узнать, ибо... Тут Никиту буквально вырвало... Он припал к полу, и на обувь, штаны и кафель упали остатки его ужина вперемешку со слизью. В глаза ударило красное марево, которое быстро прошло, но он еще с полминуты не решался посмотреть на лицо пострадавшей.
Потому что лица как такового и не было. Что-то изуродовало его, что-то разорвало губы, порвало ноздри, превратив их в две дырки. Метеоролог едва сдержался от нового приступа рвоты.
Зубков понял, что больше не сможет на это смотреть. С трудом он встал и вышел в гостиную. Она казалась ему невероятно чужой и нереальной, очень большой и странной.
— Как это вышло, как это вышло? — спрашивал он себя. — Как?
Пошатываясь, мужчина сел на диван. Мысли копошились в его голове, как рой ос. Он приходит в самолёт, спасает девушку, единственную выжившую. А через двенадцать часов она умирает такой ужасной смертью — как от пыток.
Никита встал, глубоко вздохнул. Он не знал, что поразило Тамару, но вряд ли от этого можно спастись просто прикрыв двери. Тем более он уже был рядом с ней, дышал рядом с ней (а до этого и вовсе долго разговаривал). Если этот вирус передаётся именно воздушно-капельным путём, то он уже труп. Но нужно, во всяком случае, прикрыть её тело, закрыть ей глаза.
Как сомнамбула, он возвращается в ванную. Срывает занавеску, присаживается, закрывает женщине глаза — последний раз глядя в них, вздрагивая — и накрывает её. Зубков чувствует, что ненавидит эту жизнь. Слишком она несправедлива.
Он идёт в свой кабинет. Медленно, пошатываясь, будто пьяный. Но выпить он собирается. Что-то сдавливает его горло, его спину, саму его душу, если душа действительно существует.
В кабинете душно, но что-то подсказывает молодому человеку, что даже если он откроет окно, ничего не изменится. Это внутренняя духота, и кислород к ней не имеет никакого отношения.
Скоро в его руке оказывается бутылка бренди. Алкоголь жжёт, немного отвлекает, но как только первые глотки исчезают в глубинах желудка, всё возвращается. Боль, шок и страх притупляются медленно.
Эти мокрые рыжие волосы. И снова они смочены кровью. Зубков уже делал так. Много лет назад. Зашёл в ванную и увидел смерть. Тамара, его Тамара, та самая, с которой он делил жизнь пять лет, лежала в ванной. Раскинула руки, будто зовёт его. Она голая, но из-за крови её тела почти не видно. В окоченевших пальцах — лезвие. Оно распороло горло, прошлось по ужасной дуге, точно изображая какую-то странную улыбку.
Она умерла очень давно. Её не спасти.
Никита кричит, падает. Он не приходит в себя ещё очень долго.
Конец. Всему конец.
Некоторое время он ходил к психологу. Порой это даже помогало. Порой он отказывался убить себя.
— Никита, — теплый, приятный голос психолога доносится до него из далекого мира реальности, — расскажите мне, неужели милиция так ничего и не обнаружила?
— Нет. Никто не знает, почему она умерла.
— Никто, — повторяет женщина. — Но ведь это посторонние люди. Насколько я знаю, многие думали, что она несчастлива с вами в браке. Но ведь это не так?
— Не так, — отвечает Зубков.
Не так? Или так?
— Я не навязываю вам своё мнение, — говорит психолог, — это не моя работа. Но я могу обсуждать это с вами и делиться своим мнением. С той только разницей, что никому другому я об этом не скажу — будьте уверены.
— И каково же ваше мнение? После месяца занятий-то.
— Знаете, когда человек не находит причину извне, он в конце концов находит её внутри. Признайтесь честно, вы ведь думали о том, что именно вы виноваты в смерти жены?
Клиент молчит. Молчит и чувствует горький привкус во рту. Ему хочется уйти, но нет сил, чтобы встать.
— Да. Иногда.
— Раз вы так ответили, то наверняка понимаете беспочвенность этих мыслей. Я не могу излечить вас: у меня и у других психологов нет таблеток от тяжелых жизненных ситуаций. Но я могу помочь вам излечить себя. Эти мысли будут глодать вас ещё долго, но мы должны найти что-то такое, что можно положить на другую чашу весов. Что сделает вашу боль меньше или даже пересилит её.
— О чём вы?
— О счастье и о его возможных вариациях. Что делает вас счастливым?
— О, какой большой вопрос, — Зубков пытается улыбнуться. — Я не философ.
— И всё же? Подумайте.
Он думает несколько минут.
— Так каков же будет ваш ответ?
— Наверное, счастливым меня делала работа. Я метеоролог.
— Тогда вы должны это использовать. Поезжайте на метеостанцию. Это хороший метод борьбы с болью. Не правда ли?
«Не правда», — хочет ответить Никита, но чем больше он об этом думает, тем больше нравится ему эта идея. Возможно, это действительно поможет ему.
Его мысли прерывает скулёж.
Зубков медленно поднял голову, клипнул глазами. Ничего не понимая, он огляделся. К нему неторопливо шёл Артемон. Уши опущены, хвост поджат. Мужчина сперва не понял, в чём дело, но его взгляд упал на собачьи глаза. Они налились кровью, стали больше, из век пошёл гной.
Метеоролог вздрогнул. Привстал.
Пёс подошёл к хозяину, лёг у его ног.
— Малыш. Вот и ты, — Никита погладил его — тёплая, гладкая шёрстка.
Артемон закашлялся. Повернул мордочку, привстал, а когда закончил, сел на то же место.
Вот тогда Зубков всё и понял. Он понял, почему лицо Тамары имело такой вид. На этот раз, в отличие от первого, он всё понял. Странное чувство кольнуло ему в грудь. Осознав всё, он едва не свалился в пропасть безумия.
Странно или нет, но от помешательства его удержала собака. За которую он в ответе. Перед ним лежал его друг. Маленький друг, о котором он обещал заботиться. Собаке, думал молодой человек, даже обещание не нужно: это у неё в крови.
Метеоролог присел. Глядя Артемону в глаза, он поцеловал его.
— Я надеюсь, что из всех наших приключений ты не запомнишь только это, — прошептал Никита и всадил нож ему в горло.
Пёс заскулил, дёрнулся. Но Зубков держал очень крепко. Нож перерезал собаку от уха до уха. Полилась кровь. Плача и дрожа, хозяин перевернул питомца и с размаху, как рыцарь, всадил нож Артемону в сердце. Тот замер. Они оба замерли.
Никита отшатнулся, отошёл. Что-то в нём сломалось навсегда. Что-то надломилось и едва не пошло прахом два года назад, когда умерла его жена; что-то прогнулось болезненной дугой, когда умерла спасённая им Тамара, но... до конца сломалось лишь тогда, когда Зубков убил Артемона.
Больше он не будет прежним человеком, не будет.
Из пасти пса вылезла запачканная кровью слизь. Она раздирала ему рот. Небольшая, белая, с жилками. Похожая на медузу. Эта штука ползла, как червь. Вылезала после смерти своего носителя. Искала нового.
Метеоролог схватил нерабочий актинометр, стоявший неподалёку. Он раздавил тварь — та пискнула, свернулась. Но этого Никите не хватило. Он бил снова, снова и снова, пока белое тело не превратилось в жижу, а жижа не разлетелась на множество маленьких кусочков.
Конец. Все закончилось.