Зацвести в Готеме

Тишина в оранжерее после ссоры была иной. Не уютной, не наполненной жизнью растений, а тяжелой, гнетущей, как воздух перед новой грозой. Звуки – шелест листьев, капли воды с крыши, тиканье старых часов на полке – казались неестественно громкими. Даже растения стояли как-то тише, листья чуть свернуты, будто переживая последствия эмоционального урагана.

Харли не знала, сколько времени просидела на полу среди разбросанных семян. Час? Два? Вечность? Слова Айви – *"Ты – его лучшая работа. И самая печальная"* – резали ее изнутри острее любого ножа. Они были правдой. Страшной, унизительной, неоспоримой правдой. Она позволила ему снова войти в ее голову. Позволила его тени отравить единственное место, единственного человека, который... который стал важен.

Стыд горел щеками, смешиваясь с горечью слез, которые она не выпускала. Она видела раненое разочарование в глазах Айви, ту боль, которую она, Харли, нанесла своими ядовитыми словами. "Прячешься". "Холодная". "Как твои кактусы". Как она могла? Как она посмела так говорить с той, кто открыл ей дверь, лечил ее раны, делился чаем и... и теплом своего плеча в грозу?

Мысли о том, чтобы просто сбежать, пронзили ее, как молния. Схватить рваные джинсы, выскользнуть в дверь и раствориться в мокрых улицах Готэма. Куда угодно. Лишь бы не видеть этого осуждения, этой боли в зеленых глазах. Но ноги не слушались. Потому что бежать – значило подтвердить правоту Айви. Значило признать, что она все еще та сломанная игрушка, которая ломает все, к чему прикасается.

*"Нет,"* – пронеслось в ее голове с неожиданной силой. *"Я не убегу. Я не его. Я не позволю ему отнять это. Отнять... ее."*

Эта мысль, хрупкая, но упрямая, заставила ее подняться. Ноги были ватными, голова гудела. Она подошла к треснувшему телефону, все еще лежавшему на полу с тем злосчастным слайдом. Она подняла его. Не читая, не глядя, сжала в кулаке так, что пластик затрещал окончательно, и швырнула его в ближайший кувшиночник. Растение с удовольствием захлопнуло крышку над неожиданной "добычей". Слабый хруст пластика изнутри был прощальным аккордом ее прошлому.

*"Шаг первый,"* – подумала она. *"Теперь... шаг второй. Самое сложное."*

Она бродила по оранжерее, чувствуя себя чужой. Растения, которые раньше казались дружелюбными, теперь смотрели на нее с молчаливым укором. Она искала Айви. Не в лаборатории. Не у печки. Не на ее любимой скамейке под фикусом. Паника начала подкрадываться снова. *"Ушла? Выгнала меня на самом деле?"*

Наконец, в самом дальнем, затененном уголке, за завесой плакучей ивы, она увидела ее. Айви сидела на низком деревянном ящике, спиной к Харли, склонившись над горшком с каким-то невзрачным на вид растением с мелкими листьями. Ее плечи были напряжены, движения осторожными, но лишенными привычной сосредоточенности. Она просто перебирала землю пальцами, будто ища в ней ответы.

Харли замерла. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно по всей оранжерее. Она сделала шаг. Сухой лист хрустнул под ногой. Айви не обернулась, но ее спина стала еще жестче.

– Ред... – голос Харли звучал хрипло, неузнаваемо тихо.

Никакой реакции. Только пальцы Айви чуть глубже вонзились в землю.

Харли подошла ближе, осторожно, как к дикому зверю. Она остановилась в паре шагов, не решаясь сократить дистанцию. В руках она сжимала... нелепый подарок. То, что она нашла, бродя по оранжерее в поисках вдохновения для извинений. Это был гладкий, теплый камень, цвета темного янтаря, с тонкой белой прожилкой посередине. Он лежал у основания какого-то древнего кактуса и показался ей красивым. Значимым. Как капля солнца в тени.

– Я... – Харли сглотнула комок в горле. – Я принесла... это. – Она протянула камень, как щит перед собой. – Нашла. Он... красивый. И теплый. Думала... тебе понравится.

Айви медленно подняла голову. Она не сразу повернулась. Сначала ее взгляд упал на камень в протянутой руке Харли. Потом, очень медленно, она повернулась сама. Ее лицо было бледным, усталым. Зеленые глаза, обычно такие яркие, казались потускневшими, с темными кругами под ними. В них не было гнева, который Харли боялась увидеть. Была усталость. Глубокая, пронизывающая. И боль.

– Зачем? – спросила Айви. Ее голос был плоским, без интонаций. – Чтобы закидать меня камнями? У тебя уже есть телефон.

Удар пришелся точно в цель. Харли опустила руку с камнем, как обожженная.
– Нет! Я... я хотела извиниться! – слова вырвались торопливо, сдавленно. – Я... я дура, Ред. Полная, абсолютная дура. Я знаю. И ты... ты права. Ты тысячу раз права. – Она сжала камень так, что края впились в ладонь. – Я набросилась на тебя. Как... как бешеная гиена. Я сказала ужасные вещи. Глупые. Злые. Несправедливые. – Голос ее дрожал, слезы наконец выступили на глаза, но она не отводила взгляда. – Я не думала. Я просто... увидела его лицо. Услышала его голос. И... испугалась. Так сильно испугалась, что захотела сделать больно всем вокруг. Особенно тебе. Потому что... потому что ты стала важна. И это страшно.

Она замолчала, переводя дух. Слезы катились по щекам, оставляя соленые дорожки на пыльной коже. Она не вытирала их. Пусть видит. Пусть видит весь ее позор, ее раскаяние, ее страх.
– Ты здесь... для меня важнее всех его дурацких роз, Ред, – прошептала она, и в голосе прозвучала вся ее искренность. – Важнее цирка, важнее адреналина, важнее... всего. И я чуть не разрушила это. Своей глупостью. Своим... его ядом внутри. – Она протянула камень снова, уже не как подарок, а как символ, как доказательство своих слов. – Пожалуйста. Прости меня. Если... если сможешь.

Айви смотрела на нее. Долго. Молча. Ее лицо оставалось непроницаемым. Харли чувствовала, как надежда угасает с каждым тиканьем старых часов где-то вдалеке. Потом Айви медленно подняла руку. Не к камню. Она коснулась пальцем слезы на щеке Харли. Прикосновение было легким, как дуновение ветра, но от него Харли вздрогнула всем телом.

– Ты невыносима, Харлин Квинзель, – произнесла Айви наконец. Голос ее был тихим, хрипловатым, но в нем не было прежней ледяной отстраненности. Было... усталое признание. И что-то еще. Что-то теплое, пробивающееся сквозь пепел ссоры. – Хаотичная. Взрывная. Эмоционально неустойчивая. Ты приносишь хаос в мой упорядоченный мир. Ты ломаешь горшки, поливаешь кактусы до смерти и печешь ядовитое печенье.

Харли опустила голову, ожидая продолжения осуждения. Но его не последовало. Вместо этого пальцы Айви мягко приподняли ее подбородок, заставляя снова встретиться взглядом. И в зеленых глазах Айви Харли увидела не гнев, не разочарование, а... ту самую теплую глубину, которая мелькала во время танца под луной. И усталую нежность.

– Но ты... – Айви слегка наклонилась, их лица оказались так близко, что Харли почувствовала ее дыхание – смесь травяного чая и чего-то неуловимо зеленого, живого. – Ты *моя* невыносимая. И, кажется, я... привыкла к твоему солнцу, одуванчик. Даже если оно иногда обжигает.

Слова повисли в воздухе, наполненном влагой и ароматом земли. Харли перестала дышать. Вся вселенная сузилась до зеленых глаз Айви, до ее пальца под подбородком, до близости, которая вдруг стала невыносимо желанной и пугающей одновременно. Сердце бешено стучало, кровь гудела в ушах.

Айви смотрела на нее. На ее заплаканное лицо, на сияющие надеждой и страхом голубые глаза, на дрожащие губы. Что-то в ее собственном взгляде смягчилось окончательно. Сжатие вокруг губ исчезло. Она медленно, почти неощутимо, наклонилась ближе. Их лбы вот-вот должны были соприкоснуться. Губы Айви были так близко...

Харли закрыла глаза, инстинктивно потянувшись навстречу. Ожидая... Жаждая...

Но прикосновения губ не последовало. Вместо этого Айви лишь чуть коснулась лба Харли своим лбом. Легкое, едва ощутимое соприкосновение. Как прикосновение крыла бабочки. Теплое. Нежное. И бесконечно значимое.

– Не сейчас, – выдохнула Айви, и ее голос был шепотом, полным нежности и... терпения. – Еще не время. – Ее пальцы нежно провели по линии скулы Харли, смахивая след слезы. – Раны... твои и мои... должны зажить глубже. А чувства... им нужен свет и время, чтобы вырасти крепкими. Как вот этому упрямцу. – Она кивнула на невзрачное растение в горшке перед собой. – *Фикус Бенджамина*. Капризный. Сбрасывает листья от сквозняка и плохого настроения. Но если найти к нему подход... он расцветает пышной кроной. Дай нам время, Харлин. Дай *себе* время.

Она отстранилась, но не убрала руку. Ее ладонь легла на щеку Харли, большой палец нежно провел по ее нижней губе. В этом прикосновении была нежность, обещание и четкая граница – "пока нет", но "возможно".

Харли открыла глаза. В них не было разочарования. Было понимание. И облегчение. И та самая, новая надежда, пробивающаяся сквозь трещины. Она прижалась щекой к ладони Айви, чувствуя ее прохладу и силу.
– Я дам, – прошептала она. – Столько, сколько нужно. Я научусь... не сбрасывать листья. Обещаю.

Она наконец вспомнила о камне в своей руке. Аккуратно положила его в ладонь Айви, поверх земли у корней фикуса.
– Для него, – сказала она просто. – Чтобы... чтобы напоминал о солнце. Даже в тени.

Айви посмотрела на камень, потом на Харли. И впервые за этот долгий, тяжелый день настоящая, хоть и небольшая, улыбка тронула ее губы.
– Он напомнит, – согласилась она. Ее пальцы сомкнулись над камнем и над рукой Харли на мгновение дольше, чем нужно. Потом она осторожно убрала руку. – А теперь иди умой лицо. Ты вся в слезах и земле. А я... я закончу возиться с этим капризулей.

Харли кивнула. Она чувствовала себя опустошенной, но странно... чистой. Как после грозы. Боль и стыд никуда не делись, но их грызло смягчилось. Между ними еще стояла стена, но в ней появилась дверь. И ключом к ней было не страстное признание, а простое слово: "время". И камень у корней фикуса, напоминающий о солнце и обещании. Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге замерла, обернувшись.

– Ред?
– Ммм?
– Спасибо. За... за то, что не выбросила меня вместе с телефоном в кувшиночник.

Айви, уже склонившаяся над фикусом, не подняла головы, но ее плечи слегка дрогнули.
– Кувшиночник переваривает только насекомых, Квинн. Тебя он бы просто... выплюнул. За ненадобностью. – Пауза. – Иди уже.

Харли ушла, и на душе у нее было светлее, чем за последние часы. Она знала, путь к доверию будет долгим. Что призраки прошлого еще дадут о себе знать. Но в зеленой глубине глаз Айви она увидела не закрытую дверь, а приоткрытое окно. И обещание того, что когда-нибудь, когда раны заживут глубже, а чувства окрепнут, как крона фикуса, их губы все же встретятся. Не в порыве страсти или отчаяния, а в тихом, осознанном "да".