Город летних снов

  Столкновение пятой точки с полированным бетонным полом офисного коридора сказалось на теле.

— Моя спинааа… — согнулся Майн, держась за копчик.

У меня побелело в глазах от боли, параллельно люминесцентные лампы выжигали их. Белые лампы досаждали раздражающим потрескиванием и жужжанием электричества. Белые стены и редкие вдали однотипные, однотонные картины. Внизу стен находились, как рельсы, серые плинтусы, вдоль которых тянулись чёрные закрытые двери. Идти особо было некуда — только вперёд.
Вместе встав, мы начали шагать вперёд. Стук наших кед разносился по всему пространству, казалось, в здании были только мы и эхо наших шагов.

— Это место до жути напоминает офис моего отца.
— И часто у него бываешь, Вик?
— В детстве с мамой частенько туда заходили.

Став дёргать ближайшие двери с холодными металлическими ручками, мы поняли — ни одна не поддалась.
Охватывая взглядом всё, что находилось на стенах, мы замечали одно и то же: картины, двери, картины, двери. Внезапно взгляд зацепился за панно справа с надписью «Работники месяца». На нём не красовалось ни одной фотографии.

— Мда… в этом месяце никто не потрудился? Или у них зарплату выдают скрепками?
— Не знаю, но надеюсь, все в отпуске и здание абсолютно пусто.

  Пройдя ещё мимо пяти дверей, мы увидели полностью открытую дверь, в глубине которой горел свет. Внутри было огромное пространство из множества столов и такого же количества компьютеров со стульями на колёсах. Но удивило нас не это.
За стульями, придвинутыми к столам, сидели…
Манекены?
Да, самые настоящие манекены — в смокингах, в официальных костюмах, с белыми головами без каких-либо черт лица: без носа, губ, ушей и так далее. У каждого глянцевая поверхность макушки поблёскивала под светом ламп.
  Помещение давило, и, переглянувшись, мы двинулись вперёд, не обронив ни слова.
Пройдя ещё дальше, мы повернули за угол — коридор там был таким же. Но следующая дверь была особенной — для «техперсонала». Внизу серо-голубоватой двери что-то вытекало. Майн потянулся за ручкой и положил на неё руку, не решаясь открыть. Внутри всё будто сжималось.
Открыв дверь, мы увидели комнату без света. Навстречу к ногам Майна выкатилась голова по бордовой луже крови. Свет ламп из коридора освещал гору голов, сложенных пирамидой. В нос ударил металлический запах.
В ужасе мы побежали назад, мурашки бегали по всему телу. Остановились у двери комнаты с компьютерами.

— Ох чёрт… они пропали…

На моё плечо легла человеческая мужская рука с золотыми часами. Подрагивая, мы повернулись.
Головы в подсобке… а где же тела?
Головы манекенов были вкручены в тела людей. Отбив его руку, я отшатнулся назад. Меня схватил Майн за локоть, и вспышка озарила офис. Манекен успел ухватиться за меня, и он переместился с нами. Спотыкаясь об него, мы отбежали на метр и переместились снова — до смерти напуганные.
Мы оказались на розово-закатном поле, в траве. После пережитого мы почти час приходили в себя в молчании.

— Ты хотел спросить, что меня связывает с этим домом? Так вот, практически ничего хорошего.

  Начну издалека: в 13 лет у меня впервые раз начали появляться проблемы со сном. Бессонница по ночам и бессмысленный взгляд в потолок. Красные глаза, в голове каша, вечная усталость. Конечно же, сразу, пройдя все обследования, выдали курс лечения из таблеток. Хватало на месяц, и минимум на неделю ничего не помогало в долгой перспективе. Родители искали заграничные лекарства.
Последним средством для здорового сна было снотворное «Сомникс». Оно помогло, я забыл, что такое бессонница и туман в голове. Целый год счастья…
Со временем я стал спать 9 часов, потом 8, 7, 6 и в конечном итоге 4 и 3.

— Мистер Роген, таблетки уменьшают свой срок действия.
— Миссис Бейкер, тут нет нужды беспокоиться, просто увеличьте дозу препарата с одной таблетки до двух, максимум до 5.

Врач мило улыбнулся матери, поправляя очки в толстой коричневой оправе, но её беспокойство не уменьшилось.
Совет, можно так сказать, сработал.
Выпив пятую таблетку перед сном, лёг спать. В коридоре из щели двери проникал тёплый свет с первого этажа. Растворялся потолок в тумане, и я заснул.
  Открыв глаза, ничего не поменялось: за окном ночь, ноги под одеялом, только света нет в чёрном проёме двери. Лёжа неподвижно на кровати по центру у стены комнаты. В конце комнаты, за дверью, была тьма — бесформенная, без чётких границ, но чем дольше я смотрел на неё, тем больше форма начала приобретать человеческий силуэт, сотканный из тьмы.
Пытаясь моргать и надеяться на то, что это сон, неумолимо терял контроль, сжимая пальцами одеяло, от ног отлила кровь, голова гудела. Не было никакого смысла кричать, ведь не мог разжать рот — в нём же горький вкус. Даже проговаривать мысли в своей голове было страшно, потому что не знал, услышит ли оно меня.
Зажмурил глаза, как ребёнок в детстве, и юркнул под одеяло.
  Мама бы погладила по голове… а где она?
Повис вопрос в тишине.
На первом этаже стукнула входная дверь.
Родители.
Скинув одеяло с себя, никого не увидел, свет в проёме двери также появился. Оказалось, что я проспал всю ночь и день и проснулся только ночью. Больше силуэтов не видел, но как же я ошибался…
Они были везде: за дверью, в тёмных проходах под лестницей, в углах на потолке — нигде нельзя было от них прятаться. Они всегда появлялись, когда в голове был белый шум. Я начал принимать больше 5 таблеток, чтобы во снах их не видеть. Они меня пугали, и я стал очень нервным.
После 8 таблетки этой ночью вставать было очень тяжело после обеденного сна, ощущал себя выжатым лимоном, пропущенным через соковыжималку. Открыв глаза увидел силуэт наклонившись в лево перед моим лицом белые волосы скальзили с плеча моргнул ещё один раз увидел обеспокоеную маму.

-Майн..?
-Да...?

   Мама разбудила меня в 6 вечера на службу. Странно, последний раз, когда я был на службе в церкви, мне было 7 лет.
Быстро собравшись, через пару минут были на службе в центральной церкви. Дверь сзади была распахнута, и солнце в белом проёме ярко светило. Епископ Авель только начал всех приветствовать.
Я сидел прямо у начала ряда, к центральному проходу, и епископ был в 4 рядах от него. Родители внимательно его слушали, а я не мог сосредоточиться на его словах.

— Хотел обсудить тему спонсирования деньгами приютов от фамилии Райт… также людям, спонсирующим церковь, будут скидки… на их продукцию. Мы должны поощрять верующих и добрых людей…
Меня знобило, и его слова становились растянутыми, некоторые слова вообще пропадали. Всё кружилось и плыло. Горели уши, как при температуре.

— Может ли кто-то из детей выйти прочитать писание о Фоб… р…?
— Ма-й-н Бейкер, не хочешь? — он посмотрел на меня сверлящим взглядом чёрными радужками.
— Майн, ты в порядке? — мама тронула меня за плечо.

Её беспокойный взгляд читался на лице.
Окружение давило, и я подошёл, шатаясь, к первой лестнице сцены. Лицо смазывалось, менялось, глючило — вместо его лица я увидел полностью чёрный овал с глазами и бараньими закрученными рогами.

— Бах.

И я сидел на полу перед ним. Хватая воздух ртом, пот катился с висков, и обезумевшие от страха глаза застыли. Руки дрожали, хватались и сжимали ковёр под ногами. Челюсть дребезжала.
Встав, криво спотыкаясь, побежал к выходу. Гудение людей и какие-то крики родителей сзади постепенно отдалялись с моей паникой.
Бежал, закрыв глаза, врезался в людей, игнорируя вскрики и раздражённые вздохи.

ДАЛЬШЕ, КАК МОЖНО ДАЛЬШЕ ОТСЮДА.

  Остановился только когда ноги отказались сделать хоть один шаг…
Остановился только когда ноги отказались сделать хоть один шаг. Затылок пекло. Посмотрев на свои красные кеды, увидел, как к моему левому носку подкатился резиновый детский мяч ярко-красного цвета. Взгляд поднялся в сторону места, откуда он скатился — в тени забора у крыльца дома стояла девочка.
  Её светло-блондинистые прямые волосы струились на ветру, как тонкие пластины платины или золота, в такт с моими. Голубые глаза зацепились с красными, и все звуки пропали. Асфальт остывал под моими ногами от жаркого дневного солнца, как и жгучее и колющее меня чувство в животе.
  Лили Кларк. Девочка 8 лет, но выглядящая на 6–7 из-за маленького веса, или, лучше сказать, недовеса. Отец — Бернард, тот ещё ублюдок. Вечная пьянка, поднятие руки на дочь и «случай» с женой.
  Однажды Милли Кларк поздно ночью выбежала из своего дома от криков и с жуткими синяками на руках, не заметив машину на дороге, попала под неё. После её смерти жизнь Лили стала хуже, нежели прежде. Некому было защитить её, родственникам было всё равно, социальные службы не могли её забрать — недостаточно оснований: случай с матерью несчастный, отец — верующий человек с подвешенным языком и ни одного друга.
Решив помочь, и её жизнь стала улучшаться
но и моя также. Это было намного лучше, чем лежать в комнате на кровати, свернувшись клубочком, сжимая банку с таблетками, пытаясь заснуть, жмурясь, проклиная всё, что можно и нельзя, всматриваясь в окно, думая, чем этот день отличается от прежнего и будущего.
  Из-за инцидента в церкви со мной перестали общаться мои знакомые и приятели, а бессонница и одиночество без друзей сводили медленно с ума. Родители помогали чем могли, без них не знаю, через сколько был спятил.
Играли мы часто на заднем дворе её дома. Он был в запущенном состоянии: поросший кустами и травой, коробки с хламом, потёртые и сломанные пляжные белые лежаки, стеклотара пивных бутылок — их зелёная изумрудная поверхность сразу бросалась в глаза.
Лили нравились бутерброды с ветчиной и сыром, принесённые мной. Мы частенько ели их на крыльце по вечерам, когда Бернард упивался вусмерть на просиженном диване в засаленной майке у телека.
Догонялки, прятки, салочки — во всё играли очень часто.
   Она часто упрашивала сыграть в прятки. Через пару десятков игр без труда можно было её найти: в кустах под дубом либо под коробками. Этот двор я знал уже как свои пять пальцев и как свой собственный.
Рассматривая в руке скакалку с ярко-жёлтыми ручками, сидел в тени кроны дерева. По ясному, жаркому голубому небу плыли редкие облака. Обед — самое жаркое время днём летом, но внутри слишком сильно чесалось желание подарить мою скакалку ей.
Повернув ручку скакалки, увидел на ней почти стёртую пчёлку.
Надо же, почти забыл о ней.

— Майн, ты долго сидишь тут?
— Не больше 30 минут. Как и обещал, у меня кое-что есть.
— Что же?

На сердце скребли кошки, когда во вторник сдулся её единственный красный шар от пинка его об дерево.
Протянул подарок, глаза заблестели, и смотрела она на медовые шнурки с жёлтыми пластиковыми ручками. Рука потянулась, и браслет с фенечкой, который я научил плести, спал к локтю.
За руку схватились красные сосиски пальцев с волосами на руке, сжали руку, мою руку.

— ВЫ что творите?! — зашипел от боли.

Кровь в руке перестала поступать.
Бернард Кларк был похож на тасманского дьявола: лицо красное от жары или от злости, брови чёрные почти сомкнулись на переносице, сморщенные, щетина и коричневые глаза, потемневшие от бешенства.

— ЧТОБ Я ЕЩЁ РАЗ УВИДЕЛ ТЕБЯ ВОЗЛЕ ЭТОЙ ДЕВЧЁНКИ — ТАК ЛЕГКО НЕ ОТДЕЛАЕШЬСЯ! — прокричал он, и из его рта с этими словами вышел перегар с примесью сигарет.

Лили он потащил за руку, она оглянулась жалобно, извиняясь.
Разжимая и сжимая побелевшую руку, смотрел на скакалку на асфальте. Рука продолжала дрожать.
Прошло 3 дня, и в доме и на улице не увидел золотой макушки. Берн, конечно, и раньше её наказывал, но не настолько долгий срок. К дому слишком близко не смел приближаться, вспоминая угрозы этого пивного алкаша, но вечером меня пробила совесть.
Осмотрел двор и крыльцо, перелез через забор миссис Хаткинс на задний двор, подо мной прохрустела пустая картонная коробка. От неожиданности вытянул спину, как кот, и быстро повертел головой.
Только сейчас более чётко расслышал в доме звуки телевизора, а именно спортивного матча, любимого папой по вечерам.
  Окно на втором этаже её было открыто, и после моего падения высунулась верхушка головы, а потом и лицо. На уставшем лице виднелся огромный фиолетовый синяк. В груди сердце упало в живот с тяжестью.

— Что ты тут делаешь? — просипела она.
— Лили, сейчас подымусь к тебе, тебя закрыли?
— Да, отец наказал.

После слов о том, что б я поднялся, она оживилась и начала задумываться о чём-то.

— Лили?
— Ключи. Ключи, возможно, на столике за диваном в гостиной, и будь аккуратен, отец дома и пьян.
— Через 5 минут подымусь.