Wolveskin

Протяжное тиканье с интервалом в четыре секунды эхом отдаётся по затхлому пространству. Звук, отбиваясь от стен, блуждает дальше, пока вовсе не меркнет в воздухе, оставляя за собой напрягающее ощущение времени. Мутная капля скатывается по краям заржавевшего крана и, вобрав в себя кожуру ржавчины, с силой гравитации падает на дно раковины глухим, незначительным стуком. От стены отскакивает потрёпанный бейсбольный мяч и сразу же прилетает в крепкие руки — пальцы сжимают шершавую ткань, край которого уже слезал с подобранной в этой свалке игрушки. Бросок и вновь удар о стену. Он отскакивает от пола и пальцы вновь хватаются за мяч, отбрасывая обратно, словно намеренно заставляя его присоединиться к симфонии между часами, не ясно где завалявшейся в этой заброшке, и старой заржавевшей раковины, добавляя повторяющемуся отрезку что-то личное. Серые безжизненные стены, ободранные когтями, уныло смотрят в ответ на пустой взгляд парня, усевшегося на полу. Крис сгорбленный к согнутым коленям вновь бросает мяч в стену и ловит его, когда тот отскакивает к нему обратно. Каждое движение машинальное, без лишней импровизации, словно эта незамысловатая игра приобрела больше ритуальный, едва ли не сакральный характер для того, кто здесь вынужденно находился.

Тик... так... Тик... Так.

И вновь капля ударяется об дно обуглой раковины, усиливая монотонный осадок в событии данного промежутка. Словно мир не измеряется здесь секундами и минутами, а некими случайными факторами. За краями этого захолустья, как ни странно резонирующий с внешним миром и переменяясь временами года, царит мороз и холод пробирается аж до мурашек по коже. Возможно, где то там за решётками кроются и потаённые участки, неведомые никому, даже самому Хвану, в чьей голове и зародился Крис. Однако интуиция подсказывает, что уходить дальше отмеченного запрещено: иначе зачем вокруг такого поганного места забор?

Тем не менее, тёплая куртка трётся, издавая шуршание ткани. Он уже привык жить в вечной душевной агонии, надеясь, что мерзлота этого места может остудить его хоть на самую малость. Или же наоборот — стать предвестником чего похуже.

«Вы ему просто интересны», — эхом раздаются голоса.

Они, не принадлежащие стенам этой заброшки или же самой сути этого места. Одно лишь эхо воспоминаний, изредка произносимые здесь, словно небольшая подачка не сойти с ума от одиночества.

Бросок. Отскок. Мяч, словно верный пёс, возвращается и отсчёт начинается по новой.

«...ему нужно вашего внимания» — шепчут вновь, будто соскальзывают со швов пустоты и проникают в голову.

— Не умничай, — бурчит он в ответ недобрым тоном и облизывает шершавые, разбитые в кровь губы, но ответом в награду достаётся стальная тишина.

Грудная клетка начинает содрогаться, пропитанный гнетущим запахом тлеющих досок и осыпавшейся штукатуркой, воздух глубоким вдохом проникает в тело и от этого ещё сильнее становится тошно — запах не просто стягивается, он медленно проникает в кожу, добирается до ядра и заполняет ту бесформенную оболочку изнутри, спрессованное временем и воспоминаниями. Обострённые чувства за время нахождения в этой звериной клетке бьют ключом: каждый привычный звук или внезапное шуршание залетевшего внутрь пакета забирают всё внимание себе. Крис вновь считает четыре секунды в интервале второго тиканья часов и внимательно дожидается стука безжизненной капли, ставший неким ориентиром течения времени в монохромном мире.

«Ты кто, блять, такой чтобы я тебя слушал?!» — голоса взвиваются, разрывая пустоту в ни во что, как если те пытаются перебить тиканье часов и сбить парня со счёта течения времени.

— Идиот, — выдавливает он, скрипя зубами и в этом слове слышится не только упрёк, но и просьба, замаскированная нарастающей агрессией.

Голоса не являются врагами, да и друзьями их Крис назвать не может. Они лишь отголоски воспоминаний, что время от времени кружатся здесь и пробуждают Криса. Иначе говоря, пустой звон, не имеющие никакого собственного сознания, а потому лишнего не болтают. Только и могут повторять услышанное за внешним миром в голове Хёнджина. Крис не знает откуда они берутся — может быть пробираются через комнаты воспоминаний в том коридоре, а возможно и вовсе находятся у него в голове. Ответа знать не хочется, что довольно несвойственно любознательному Крису, которому дай лишь крошечный шанс — узнает всё, что глазу приглянётся.

Пару бросков спустя, словно отвечая ему, голоса смеются. Мяч прилетает обратно, однако хват, на этот раз, сильнее сжимает его, до возникновения хруста костяшек. Сухожилия натянулись, как струны, сердце же, мешая симфонии часов и капель, начало биться в ушах, а Крис — дышать интенсивнее, жмуря глаза. Сначала. Сбившийся со счёта парень вновь начинает считать по новому. Мяч бросается в стену снова, только не рассчитавшись с силой; удар резким рывком отбивается звучным стуком в стену, мяч отскакивает дальше и прокатывается где-то за спиной, с той же силой стукаясь об старый матрас посреди огромного помещения. Шорох шершавого материала глухо отзывается, матрас, будто отвечая на нанесённый увечья, отвергает мяч и он вновь катится к Крису, вместе с тем возвращая цепочку образов — безумно напуганный взгляд обычно острых карих глаз, источащие холод и равнодушие, за которым скрывается дрожь и усталость; неверно сложенные слова, произнесённые так, что даже не оставляли сомнения в правдивости, от которого тут же хотелось скрыться, сжаться где-нибудь в углу и дождаться подходящего момента начать сначала; жжение на собственных губах, разбитые в кровь и саднящие так противно.

«Никто и не просил тебя оставаться!» — голоса, как если бы сговорившись, разносятся над Крисом, накладывая эхо друг над друга.

— Заткнись!.. — рычит тот, хватаясь грубым хватом за мяч и сжимая его. В голове стоит гул из голосов, оцепившие сознание.

«Да кто просил тебя вообще зарождаться?!»

Они не собирались щадить до ничтожного не значимое сознание в этой глуши и эхо охватило всё пространство, прорезая слух.

— ЗА-ТК-НИСЬ! — вылетает хриплый восклик, мяч швыряется в окно, разбивая стекло.

Тело сгинается к коленям, пока пальцы блуждают по волосам, стягивая их в стороны; из горла вырывается не крик, а самый настоящий вой, разрывающий грудную клетку, плоть и воздух сужаются пока звериный рёв не начинает хрипеть. Крис откашливается с треском, так что слёзы выступили на глаза. Рвано дыша и отбивая кулаками холодный пол, он вновь начинает кричать наперекор взбесившимся голосам, разнося своё эхо по всему пространству. Словно отвечая ему в ответ, половицы скрипят, а металлические трубы, валяющиеся где-то подальше начинают откатываться, вбиваясь друг о друга характерным звуком. Глаза приобретают безумный оттенок: радужка белеет, оставляя чёрный бешенный зрачок; Скулы сводятся только лишь от продолжительного эха голосов.

— ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ, ЗАААТКН...! — Крис повторяет, уже обращаясь не к пустоте, а пытаясь заглушить тот самый хаотичный хор своим голосом, что проникает в его голову и отравляет изнутри.

В полном безумии Крис поднимается на ноги, крик вырывающийся изнутри ударяется об стены, словно молот по наковальне, пока лишившийся рассудка парень добегает до ржавой раковины и хватается за неё пальцами, костяшки которых разбились в кровь. Дрожащая рука прокручивает металлический краник, маленькая струя холодной воды блеклого оттенка набирает оборот и с бульканьем хлыщет на дно, разбрасывая стену из мелких брызг. Рванное дыхание со всхлипами давит в лёгкие после криков, голоса резонируют с шумом воды, найдя способ вбиться в её ритм и, словно маршируя, продолжают проникать в голову Криса. Он ногтями вбивается в деревянные края старой столешницы, результатом же выходит тихий треск материала, не выдерживающий такую силу.

Рука берёт одну из вещей, кажется — пустую стеклянную бутылку, и швыряет его, разбивая на мелкие осколки. Следом он хватает еще парочку найденных до, вещи отматываются со стола в стороны, смешивая удары с безудержными воплями. Пустая жестяная банка, старая крышка, заржавевший провод — швыряется всё до одури. Керамика лопается, разбрасываясь на полу, металлический звонкий стук кухонной утвари раздаётся по помещению, когда Крис отбрасывает её в сторону ржавой раковины, где из крана хлыщет вода, выливающаяся через края и стекая вниз. Сверлящий хрип вырывается из горла, и в нём слышны сразу все голоса.

«Ты не знаешь что такое душевная боль...»

— ЗАТКНИСЬ!!! — кричит он, перекрывая их всех, вскоре переходя на скулёж и припадает к коленям. — Умолкни! Умолкни!

Крики голосов лишь дальше наслаиваются друг на друга, как наложенные пластинки, и звучат ещё более злобно. Руки облитые кровью горят, но всё же прижимают уши с грубой силой до боли в висках. Физическая боль на миг даёт призрачную надежду на то, что Крис реален. Боль хоть и яркая, довольно простая, не способная перебить эту бурю эмоций, охвативший его так подло.

«Тебе не известно это «ничего», потому что ты просто плод моего воображения, которое присосалось ко мне, как пиявка!»

Эти слова заходят ему за зубы, становятся режущим осколком в глотке. Крис захлопывает ладонями уши сильнее, но это не помогает — этот мир уже научился откликаться на его боль, и каждый отклик лишь умножает её. Пол на котором он сидит словно дрожит, стены давят, а воздух стал настолько противным, что им не хотелось дышать. Да и не получалось, внутри всё сжалось настолько, что хотелось сжаться в маленькую точку и исчезнуть.

Короткие кадры воспоминаний в голове будто по щелку пальцев проносятся под черепом, Крис помнит каким был Хван, говорящий ему эти слова: в его словах не было и капли намёка на ложь, а значит тот говорил их искренне, в агрессии.

Надежда всегда умирала последней. Что же говорить о внушённой, призрачной? Через секунды Крис рвёт свои волосы: то ли от попытки разворошить противные голоса, то ли он сам сошёл с ума. От этих хаотичных движений по щекам вспыхивают слёзы, смешиваясь со скатывающейся кровью. Обезумевший взгляд впивается в каждый угол комнаты, пытаясь найти его источник. Бесполезно. Их здесь нет. Они где-то за чертой этого разрушенного пространства, сошедшие сюда лишь для того, чтобы заставить Криса страдать.

— Умолкни... Пожалуйста... Умолкни...

На смену звериной дикости приходит тихая, отчаянная мольба. Обессилено падая телом на пол, Крис тихо повторяет раз за разом просьбу, глаза бездушно пялятся куда-то прямо, расфокусировано. Слёзы не перестают скатываться, а на лице остались пятна собственной крови.

Голоса, вдоволь наигравшись со своей марионеткой, медленно друг за другом утихают, до тех пор пока напряжение и дрожание мира не сходятся на нет. Тишина. Однако Крис не двинулся с места, всё ещё бурча что-то под нос. Вода, стекающая с раковины медленным ручьём, доплывает до него, уши закладывает, слух уходит на задний план. Парень не обращает внимания, всё ещё рвано хватая затхлый воздух и шепча мольбу остановиться. Часы вновь начинают звучать характерным тиканием под шуршание воды, сливаясь в одно целое. Течение времени этого захолустья начало идти заново после произошедшего хаоса.

Прежде, чем осознать конец нахлынувших страданий, Крис пялится в потолок, до сих пор шепча просьбу остановиться. Спустя две упавших капель с ржавого крана губы застывают, безумные радужки глаз смыкаются, грудь вдыхает запах пыли и заброшенность этого места, которую парень называл домом. Да, может не тёплый, уютный, куда хотелось бы вернуться. Даже леденящий, обветшалый потолок был мил для Криса. Не на улице в пустоте, и то хорошо, как он и думал.

Веки раскрываются, глаза капли, до этого пустившие наружу кровавые слёзы, вновь стали обычными карими, со своим уникальным сиянием. Доброты в этой заблудшей душе было куда больше, чем в противных голосах. Крис приподнимает своё тело и осматривается.

Пальцы прокручивают металлический краник, услышав напоследок напор воды, выливающийся за края раковины и скрежет ржавчины, словно кто-то проводил по школьной доске когтями. Тишина. Нет, пустота. Тишина имела свойство быть громкой, а в пустоте не было ничего. На то и она называется пустотой — в ней нет абсолютно ничего и при том есть... ничего. Она одновременно полна и неполноценна. Прямо каким Крис и является. Кто он? Крис. А кто такой Крис? Он никто. Даже больше — ничто. Для того чтобы стать кем-то нужно быть. А ему даже это не удаётся сделать. Холодные руки окунаются в воду и вобрав немного в ладони он умывается, стараясь прийти в себя и смыть дорожку кровавых слёз.

Серые стены, серый деревянный пол, серая вода под пальцами... Подождите. Почему даже не имеющий свой цвет прозрачная жидкость стала серой и безжизненной? И почему...

— Что за... — парень вытягивает свою руку вперёд и осматривает пальцы, тускло отражающиеся в карих глазах напротив.

Необъяснимый феномен. Крис с таким прежде не сталкивался. Почему мир, в котором он находится, становится чёрно-белым? С каких пор он таким стал тусклым? Глаза бегают по всему, что он только улавливает: столешница, провод, стекло, скляночки, даже сам деревянный стол. Всё стало серым как в старых фильмах. Потеряло краски. Потеряло... жизнь. Едва имевшееся в них жизнь будто бы угасла и испарилась.

Паника зарождается в сердце парня, он выбегает из зоны кухни, обходя старый кухонный стол и перепрыгивает матрас, заходя в другую комнату, распахивая дверь на распашку со всей силы, отчего железная ручка глухим стуком ударяется об стену. Крис замер. И тут всё серое. Железная кровать тёмного цвета с едва синеватым оттенком и постелью белого цвета, путь и с грязными пятнами, теперь стали невзрачными, блеклыми оттенками сероватого. Одинокий диван, на котором обычно любил поваляться Крис, чуть подальше по середине комнаты, точно также из тёмно-красного стал бесцветным. Даже свет из окон меланхолично дополнял картину тем же серым оттенком. Крис пятится назад и отрицательно качает головой. Эта ситуация вызывает не столь вопросы, сколько страха и тревожных мыслей. Мыслей о том, что даже этот заброшенный, никому, кроме него самого, не нужный мир рушится.

— Нет, нет... — Крис выбегает оттуда, глаза пробегаются опять по залу, где валялся матрас. Тоже серый.

Где-то за пространством этого мира снова раздаются голоса, смеющиеся, словно находя разрушение забавным. Крис удивлённо поднимает голову, он уверен — они вернулись за очередной порцией его страданий. От этого не по себе. Почему? Раньше они только говорили несвязно, обрывками. Что же сейчас изменилось? Почему отголоски воспоминаний стали его врагами?

Воспоминания... Глаза резко сужаются, когда в голову приходит очередная тревожная мысль. Крис быстрыми шагами и тяжёлым, рванным дыханием идёт в коридор. Двери белые, светлого оттенка, какими и были до. Цифры, выгравированные над каждой дверной рамой, всё ещё чёрные.

— Блять, что происходит?! — Кричит он в пустоту, надеясь, вдруг голоса и вправду ответят.

Но никто не отвечает на заданный вопрос, а непонятный шёпот, идущий от говорливых голосов только усилился. Крис ругается под нос, оборачиваясь к коридору и в самом конце он отчётливо видит заметное, яркое «EXIT» кровавого цвета над чёрной дверью. Только один лишь взор на него вызывает мурашки по коже. Крис отворачивает голову и жмурит глаза.

«Нет, нет. О таком думать нельзя, это не выход, это ложь», — повторяет он в себе, пока голоса, надоевшим шептаться, вновь не начинают обращать свои клыки на создание, забытое в заброшке.

«Ты всё время вмешиваешься в мои дела! Как хочу, так и веду себя, а тебя это вообще не должно касаться!»

— Да иди ты к чёртовой матери, сука! — Крис скалится, поднимая средний палец куда-то в воздух.

Что-то точно произошло снаружи, ибо мир не стал бы таким монохромным. Что же случилось за то время, пока Крис с обидой в сердце заперся внутри? А сколько времени прошло? День, два дня? Неделя?

Голоса вновь набирают обороты, будто читая выученную мантру. В голову это вбивается с такой силой, как если бы его ударили с двух сторон одновременно. Парень хватается за уши, слыша абсолютное разрушение нескольких звуков, пробивающиеся к нему сквозь ушные перепонки. Крис не выдерживает, хватается за ручку одного из дверей и распахивает, скрываясь за ней — за воспоминанием.

Дверь захлопнулась, словно твёрдо намерен был не пускать в себя весь гнёт и разрушение, отбирающие краски за его границами. Мягкий свет над головой, почти золотой, растворяет туман в голове Криса и тот вздыхает с неким чувством безопасности. Воздух пропитан чистым, по домашнему уютным ароматом — чужого, однако до боли знакомого, проходясь по коже мурашками. Пару мгновений спустя картина мира становится яснее, а карие сверкающие блеском глаза осматриваются. Дом из далёкого прошлого, из окон виден обычный мир, полноценный, с домами и высокоэтажками, но где-то очень далеко. Рассматривая ближе, глаза смотрят на границы дома, качели подвязанные к дереву, пристроенная детская площадка прямо внутри сада. Крис прикрывает глаза и откидывается головой к стене. Тишина. Не пустота. Это было умиротворённой тишиной. Когда ты можешь наслаждаться мелкими звуками природы, машинами, проезжающие вдалеке, или людьми, наблюдая тихо из окна. Это всё, о чём сейчас мог мечтать Крис — уют, счастье и тишина.

Недолго. Сначала звук раскрывающейся двери где-то дальше, а затем лёгкие быстрые шаги по полу второго этажа, словно бежит маленький зверёк, учуяв запах вкусной еды. Смешок, переходящий в тихий, звонкий смех. Крис ухмыляется, он прекрасно знает кому принадлежит этот топот. Сделав шаг вперёд, он окунается в начало этой истории, завершившейся несколько лет назад.

— Мама-а-а! — тонкий радостный голос пролетает по лестнице, маленькие босые пятки стучат по ступеням вниз, пока на последних двух не спрыгивают на пол первого этажа.

На кухне, залитый мягким утренним светом, стояла женщина, собравшая свои волосы в небрежный пучок, в пижаме, ждущая приготовления кофе из машинки. Она едва успевает повернуться, как мальчишка лет десяти влетает и врезается ей в ногу, намертво схватившись пальцами за штаны. Карие детские глаза сияют, смотря с надеждой на мать, которая в ответ лишь улыбалась своему сыну.

— Мам! — он припрыгивает на месте. — Сегодня ведь идём? Скажи, что идём! Скажи-и-и!

Солнце, попавшее ему на лицо, вспыхивает в глаза, добавляя лучезарности в детский искренний взгляд, смотрящий на мир с надеждой. Эта искра, пусть и в маленьком теле Хёнджина, пусть в его давно оставленном позади детстве, но оно такое яркое, что у Криса перехватывает дыхание. С самого начала он познал весь мир здесь, глазами маленького Хвана — доброго, искреннего и честного мальчишки, чьи глаза мило сморщиваются, стоит ему показать всем широкую улыбку. Этот маленький мальчик стал центром жизни Криса, тем, кто показал добро, тот, кто заменил его пустоту и неполноценность своим смехом и радостью, доказывая лишь своим существованием одну простую истину — оно стоит того, чтобы жить. Стоит того, чтобы улыбаться и быть рядом.

Улыбка, всегда появляющееся на лице Криса уползает, когда свои же мысли берут вверх. Этот его светлый, чистый и невинный взгляд сейчас смотрит на мир холодно, с неким расчётом и страхом. Как же так получилось, что жизнь Хвана поменялась так резко? Крис не знал. Даже не хочет знать. Он... не хочет видеть этого маленького, счастливого ребёнка, ставший его причиной жить, однажды видеть страдающим, беззащитным и брошенным суровой правде мира, которые детские карие глаза не должны видеть. Они не должны были стать свидетелем краха собственной жизни.

Мир за спиной всё также остаётся серым, мёртвым, но здесь... здесь всё слишком живое, наполненное красками. Крис даже ощущает тепло от солнца за окном, шорох ткани на рукаве мальчика, а ещё слышит, как ветер колышет ветви деревьев на улице — давно забытый звук в той заброшенной глуши, где он существует.

— Идём, конечно идём... Только, — женщина делает паузу, отчего мальчик застыл на месте, немного испугавшись.

— Если не почистишь зубы, то сахарную вату я тебе не куплю... — шепчет Крис, наблюдая за лицом женщины с тоской в глазах.

— Если не почистишь зубы, то сахарную вату я тебе не куплю!

Хёнджин тут же с испугом вырывается из объятий и несётся к двери.

— Уже чищу! Мам, я ещё хочу на самую большую карусель и на ту, что крутится быстро, — мальчик начинает крутиться вокруг своей оси, — как торнадо!

Хван Миён лишь смеётся тому вслед, показывая очаровательную улыбку, давно унесённую временем. Крис с дрожью в сердце делает вдох — улыбка этой женщины точно передалась взрослому Хвану по наследству. Жаль только тот показывает самую искреннюю исключительно мало, скрываясь за своей маской недоступного и неприступного человека.

Тёплый свет окутывает всё вокруг и прежде чем картинка вновь меняется, Крис слышит оживлённость улицы, песни из шатров, где люди толпятся, пытаясь купить или выбить себе приз. Вскоре воспоминание проясняется и перед глазами открывается огромный парк развлечений. Едва он успевает уловить каждый оттенок и аромат уличной еды, как мимо припрыгивая выбегает Хёнджин с загорелыми щеками и растрёпанными волосами во все стороны. Улыбка сама находит губы Криса. Карие детские глаза, не имевшие ещё той остроты и расчётливости, проходятся по округе, наконец находя нужный ему аттракцион.

— Быстрее! Я хочу на лётчиков!

И побежал вперёд. Не слушая ни других своих маленьких друзей, ни взрослых что окрикивали его и просили быть осторожнее. Ребёнком Хван был резким и озорным, счастливым и милым. Крис большими шагами подбегает юному Хвану, не составляющего труда догнать, если учитывать его короткие ножки.

— Пошли вместе, Хёнджин.

Он даже не обернулся. Воспоминание лишь отголосок прошлого, оставшегося позади, однако невзирая на это, самой большой мечтой Криса было оставаться рядом с этим человеком и быть рядом до конца. В момент, когда Крис познал радость вместе с ним, было предрешено — он хотел защитить эти воспоминания, не давая разрушению причинить бремя маленькому мальчишке с самой яркой улыбкой в этом красочном мире, которую Хван Хёнджин оставил ему на долгую память. Хотя бы пускай здесь останется частичка того, что можно было назвать уютом и теплом в сознании отравленного жестокостью как внутреннего, так и внешнего мира.

***

Стекло, за которым стоял Джисон со сложенными на груди руками, отражало тусклый свет лампы и открывало вид на допросную. Внутри — только стол, два стула и камера на штативе, монотонно фиксирующая каждый звук и движение. Чанбин уже не мог усидеть на месте: он стоял напротив массивного корейца с татуированными руками, опираясь ладонями на спинку стула.

— Итак, представьтесь, пожалуйста, на камеру: имя, возраст, место рождения, где и кем работаете, — повторил он в четвёртый раз за сегодня одну и ту же фразу. Допросы всегда бесили его сильнее любой другой части работы: однообразие вопросов, постоянная концентрация, необходимость ловить малейшие несостыковки. Это выматывало и морально, и физически.

Рядом с Джисоном в небольшом помещении стояла миниатюрная девушка — профайлер. Строгая чёрная юбка-карандаш, белая рубашка, заправленная идеально ровно, высокий пучок. Небольшие очки подчёркивали внимательный, холодный взгляд. Она следила за сидящим мужчиной, не отвлекаясь ни на секунду. Только один раз сделала глоток воды. Поймав на себе взгляд Хана, она коротко, едва заметно свела брови, отчего он поспешно отвел глаза. Профайлер была настолько сосредоточенной, что даже Джисону стало интересно наблюдать за ней, хотя пришёл поддержать Чанбина.

— Эм... добрый день. Я... — мужчина ощутимо нервничал: руки дрожали, пальцы он заламывал так, будто пытался выдавить из них лишнее напряжение. — Меня зовут Ким Доюн. Мне сорок шесть. Родился тут, в Сеуле. Я работаю в клубе «Maxident» охранником... уже примерно год.

— Отлично. У меня будет к вам несколько вопросов. Постарайтесь отвечать честно. Запись идёт и может быть использована против вас, если вы солжёте, — отчеканил инспектор Со, раскрывая блокнот. Он тяжело вздохнул, пытаясь справиться с накатившей усталостью.

Профайлер перенесла взгляд на руки мужчины и слегка наклонила голову, анализируя мелкую моторику, дыхание, мимику. Пока всё говорило о страхе, но не о вине.

— Где вы находились в ночь на пятнадцатое, примерно с одиннадцати вечера до часа ночи? — Начал Чанбин.

— Я был на смене. До полуночи стоял у черного входа, потом меня сменил Хо Сынмин, и я пошёл курить, — Доют шумно втянул воздух через нос и поднял свои глаза, быстро пробегаясь по лицу инспектора, что кивнул на слова.

— В котором часу вы вышли на перекур?

— В... без десяти двенадцать, примерно. Это обычно, я всегда выхожу в одно и то же время.

Профайлер незаметно отметила: сказано уверенно, тон ровный. Человек вспоминает по привычке, а не сочиняет. Она сделала пометку в планшете, что был у неё в руках всё это время.

— С кем-нибудь разговаривали? Кто-то видел вас? — Со пробегался глазами по написанному в блокноте, в который раз вчитываясь в уже выученные записи.

— Да. Там грузчики как раз забирали пустые контейнеры из-под алкоголя. Двое из них меня знают — Пак Тэхо и Чжи Ёлуп. Они могут подтвердить. Мы минут пять поговорили о погоде и о том, что снова камеры на парковке глючат.

— Время смерти девушки Хан Ёнджин — около полуночи, — холодно напомнил Чанбин, который упоминал о смерти ещё когда звонил и надеялся, что охранник всё воспринял в серъез. — Она ушла из клуба через служебный коридор. Вы её видели?

— Да. Она выходила примерно в одиннадцать двадцать. Я ей дверь придержал. Она часто уезжала после выступления раньше остальных. Сказала, что устала. Больше я её не видел, — лицо бледнеет, кажется у него в голове появились какие-то отрывки. Это объясняет то, как он начал бегать глазами по столу.

Профайлер тихо сделала пометку. При слове «устала» у мужчины дрогнули пальцы, а взгляд смягчился: эмоциональная реакция на погибшую, не страх разоблачения.

— У неё был конфликт с кем-нибудь? — Уточнил Чанбин.

— Господи... — Доюн провёл рукой по лицу. — Я охранник, но не слежу за артистами. Я слышал, что она с кем-то ругалась пару дней назад в гримёрке, но кто это был — не знаю. Меня тогда попросили не лезть.

Профайлер подняла глаза на стекло, за которым стоял Джисон. Слегка покачала головой: «не он».

— Последний вопрос, — заключил инспектор Со. — Почему вы нервничаете? Если вы не причастны, бояться нечего.

— Девушка умерла. Я видел её той ночью последним из персонала. Ну и... — горько усмехнулся Доюн и развёл руками, — я уже сидел осуждённым, когда был молод. За драку. На меня легко навесить вину.

Профайлер медленно выдохнула, отстраняясь от стекла.

— Он не врёт, — тихо сказала она, обращаясь к Джисону. — Моторика рук совпадает с искренним стрессом, а не виновностью. Он знает детали, которые не несут выгоды. Взгляд не уходит в стороны, дыхание стабилизируется, когда он говорит по делу. Пускай подтверждают алиби через грузчиков и камеры на парковке, но он явно не наш убийца.

Джисон ещё раз посмотрел на охранника. Тот сидел, сжав плечи, будто боясь шелохнуться. Чанбин бросает взгляд на стекло за которым находится Джисон, но не видит его. Парень улавливает в глазах усталость и усмехается сам себе. Он прижимает руками небольшой микрофон, что был прикреплён к уху, благодаря чему было удобнее общаться с Чанбином.

— Черён сказала, что это не он, но запиши, чтобы проверить его алиби через грузчиков и камеры, — говорит Хан и видит лёгкий кивок от лучшего друга, что тут же принялся делать пометки в блокноте.

Инспектор Со задал ещё парочку наводящих вопросов и отпустил мужчину. Спустя ещё одного такого же невиновного охранника, в помещение вошёл высокий, худой кореец лет тридцати и сел за стол, тут же расслабленно откидываясь на спинку стула. Глаза поднимаются на Чанбина, проходясь по нему и лёгкая усмешка касается его губ, что не остаётся не замеченным профайлером. Она даже заинтересованно подошла ближе к стеклу.

— А вот это уже интересно, — прошептала Черён, поднимая планшет чуть выше, готовясь записывать, но глаза следили внимательно. Эту реакцию Джисон заметил сразу и тоже заинтересованно стал наблюдать за парнем.

— Добрый день, меня зовут инспектор Со Чанбин, напомню мы расследуем убийство Хан Ёнджин... — начал очередную выученную фразу Чанбин, но его перебили.

— Конечно, инспектор, помню — и я тут, чтобы помочь, — улыбка становится чуть шире, а взгляд Со переходит с блокнота на сидящего напротив, заставляя брови сдвинуться к переносице.

— Отлично, тогда представьтесь, пожалуйста, на камеру: имя, возраст, место рождения, где и кем работаете.

— Меня зовут Кан Ёнхо, мне тридцать два года. Я с острова Чеджу. Работаю охранником в клубе «Maxident»... Вернее, работал, — парень спокойно пожимает плечами. — Сейчас я в отпуске, планирую увольняться. Уж больно опасно работать в клубе, где убивают работников.

— В отпуске? — Инспектор, уставший от долгого стояния, наконец опускается на стул напротив. Его собеседник медленно переводит взгляд с объектива камеры на полицейского. — Удалось куда-то съездить или отдыхали дома?

— Навещал родителей, — слишком быстро бросает Ёнхо. Профайлер по ту сторону стекла с интересом что-то помечает в планшете. — Приболели немного, вот и повёз им продуктов.

Черён не отрывает от него внимательного взгляда: зрачки Ёнхо сузились, взгляд упёрся в какую-то точку на стекле и ушёл влево. Джисон, наблюдавший за парнем, почувствовал неладное — в его глазах было что-то странное, да и до завидного спокоен он был неестественно.

— Чанбин, — голос Джисона прозвучал в микрофоне, пока тот бегло сканировал документы. — Слышь, кто-то из охраны упоминал, что один из них брал отпуск, чтобы просто отдохнуть от всех. И я точно помню, что говорили про отсутствие у кого-то родителей. Я не знаю, попробуй его на слабо взять...

Черён молча кивает, не глядя на Джисона. Она прекрасно слышит его и уже анализирует новую информацию.

— Да, надо бы его мягко подловить на этом, — советует она.

— Знаете, — инспектор Чанбин поднимает глаза на Ёнхо, и тот в ответ смотрит на него с притворным интересом, будто боится упустить малейшую деталь. — Кто-то из ваших коллег обмолвился, что ваши родители погибли около трёх лет назад.

Пальцы Ёнхо, до этого отбивавшие нервный ритм по столу, резко замирают. Казалось, Чанбин взял на понт информацией, которая не была точной, но она попала прямо в цель. Он пристально смотрит на следователя, слегка щурясь, словно сдерживаясь, чтобы не закусить губу и не отвести взгляд. Но последнее ему всё-таки не удаётся. Он отводит глаза и тихо хмыкает.

— Ах, вы об этом... — он щёлкает пальцами, изображая внезапное прозрение. — Я имел в виду дядю и тётю. Они мне как родные.

— Врёт, — отчеканила Черён, бросая быстрый взгляд на Джисона, который тут же передал её слова Чанбину.

— Понятно, — кивает инспектор, складывая руки на столе. — И когда вы уехали?

— Неделю назад.

— А вернулись?

— Вчера вечером.

— Кто это может подтвердить?

— Что именно? — переспрашивает Ёнхо, и в его голосе впервые слышится напряжение.

— Что вас не было в городе. А ещё лучше — дайте мне номера телефонов ваших дяди и тёти, чтобы мы могли проверить ваше алиби. — Чанбин пододвигает к парню блокнот с ручкой и вежливо, но без теплоты улыбается.

Ёнхо смотрит то на блокнот, то на инспектора. Его взгляд снова беспокойно убегает в сторону, и он отталкивает от себя блокнот. Чанбин с интересом склоняет голову.

— Чёрт... Ладно, я никуда не уезжал. Я был дома. Просто хотел отдохнуть, чтобы меня не трогали и не могли вызвать на работу. Разве это запрещено? — он медленно тянет руки вперёд, начинает заламывать пальцы, чтобы хрустнуть ими. За стеклом Черён усмехается и делает очередную пометку.

— Нет, не запрещено, — спокойно соглашается Чанбин. — Но зачем же вы мне врёте, господин Кан? — Он наклоняется чуть ближе, внимательно изучая реакцию. — Тогда скажите, где вы были в ночь убийства, с девяти вечера и до часу ночи?

— Дома. Где же ещё?

— Кто-нибудь сможет это подтвердить? Консъеж? — Чанбин хватает ручку и тут же помечает себе: «Проверить камеры наблюдения у дома на предмет его выхода».

— В это время она... Она спит в это время, поздно же.

Парень явно начинает нервничать; вся его показная расслабленность сменяется раздражительностью. Черён записывает каждую мелочь, и её глаза загораются азартом.

— Вы что, думаете, это я?! — Резко выпаливает Ёнхо, выпрямляясь на стуле и с силой опираясь руками о край стола. — Мне больше нечем заняться, кроме как выехать ночью из дома, застрелить девушку на мосту и украсть её сумку?!

Чанбин, Джисон и Черён застывают, будто от удара током. Инспектор Со медленно поднимается с места, его брови хмурятся. Он закладывает руки за спину и делает два неспешных шага в сторону допрашиваемого.

— Странно, — его голос звучит тихо, но отчётливо. Глаза задумчиво смотрят на стену напротив. — Я не упоминал ни про мост, ни про то, что её убили выстрелом, а про сумку уж точно молчал. Откуда вы узнали эти детали, господин Кан?

— Я... в коридоре говорили об этом.

— Допустим, — кивает инспектор, — И кто говорил?

— То ли Минсок, то ли Тэо... я точно не помню, мелкие детали не запоминаю.

— Вы были знакомы с Хан Ёнджин?

— Так, поверхностно. Она пела у нас в клубе, я с ней не общался.

— Почему тогда менеджер говорила о том, что часто замечала вас рядом с ней? — Чанбин следит за реакцией, замечая что с каждым новым вопросом парень думает, смотрит куда угодно, но не на полицейского.

— Я охранник... мне... моя работа заключается в том, чтобы наблюдать за всеми и следить за безопасностью, — мужчина провёл рукой по шее, будто пытаясь унять внутренний зуд нервов. — Ёнджин... у неё была не совсем хорошая репутация.

— Какая? — Чанбин заинтересованно поднял одну бровь.

— Обманывала мужиков, разводила их на деньги, — выдохнул он, стараясь говорить обычно, но голос предательски дрогнул. — Ну... так говорят.

— Я так понимаю, вы тоже оказались среди этих мужчин? — мягко уточнил Со, как бы невзначай, но прицельно.

Ёнхо застыл. На секунду даже перестал моргать. Потом медленно повернул голову к инспектору и в его взгляде мелькнуло резкое отчаяние — осознание, что он сам выдал лишнее. Руки машинально поднялись вверх и тыльной стороной ладоней он провёл по лицу, словно пытаясь стереть и эту ошибку, и собственное напряжение.

— Даже если и был, — выдавил он, — мне незачем убивать эту девушку.

— Ну, это мы ещё проверим... — бросил инспектор, косо глянув на парня. — Камеры возле вашего дома, маршруты, время, звонки. Всё. А пока, мы имеем полное право задержать вас на сутки.

Парень вздрогнул, будто его облили ледяной водой. Чанбин же захлопнул блокнот, поднимая свой взгляд.

— Ч... что? — Он резко вскочил, упершись ладонями в стол и подаваясь вперёд так резко, что Чанбин инстинктивно отодвинул руку к кобуре. — Вы не можете! Я ничего не делал!

— Будете буянить — добавлю ещё, — устало произнёс Со.

— Да пошли вы! — выкрикнул Ёнхо, голос сорвался, стал высоким и натянутым, как проволока. — Я сказал — ничего не делал!

Дверь допросной распахнулась. Вошли двое полицейских. Они схватили мужчину под локти, разворачивая и прижимая руки к спине. Ёнхо брыкался, вырывался, шипел что-то бессвязное, бросал яростные взгляды в сторону Чанбина, но силы были неравные. Металл наручников щёлкнул, и парня вывели в коридор — его крик постепенно заглох за дверью. В допросной повисла тишина, нарушаемая открытием двери, откуда вошли Джисон и профайлер.

— Он был на грани, — говорила Черён, кажется объясняя Джисону поведение парня. — Его спокойствие держалось только на внутренней конструкции, которую он построил заранее. Стоило Чанбину убрать одну деталь... — она щёлкнула пальцами, — и всё рухнуло.

— Вау, это удивительно, — говорит Хан, подходя к Чанбину и кладёт свою руку на его плечо, слегка сжимая. — Ну что, к Чонину за камерами и мы поймали нашего убийцу.

— Ага, сначала ещё достать ордер на обыск квартиры, а потом уже всё остальное, — отвечает тому брюнет и встаёт с места. — Спасибо, Черён. Пошли Джисон к нашему любимому руководителю, просить достать ордер у прокурора.

***

Рабочий день начинался слишком уж хорошо. Вчерашний ордер, полученный в самый быстрый срок благодаря связям Хёнджина, очень пригодился, обыск в квартире Ёнхо принёс целую уйму улик.

— Мне бы его на экспертизу, чтобы точно сравнить калибр с пулей, найденной в теле девушки, — Дакхо в задумчивости вертел в руках увесистый пистолет, оценивая его вес.

— Как же иногда обидно, что без официальной бумаги от экспертов твоему слову никто не верит, — пожал плечами Чанбин и протянул руку в белой перчатке. Дакхо передал ему оружие. Тот ловко извлёк магазин, бегло сравнил, кивнул и вернул. — Это точно он. Что ещё интересного нашли?

— Мальчики? — Судмедэксперт обернулся, чтобы задать вопрос, но увидел лишь две спины, сгорбленные над чем-то на полу. Плечи парней подрагивали от сдерживаемого смеха. — Вы там вообще в порядке?

Ответом ему была лишь сдавленное хихиканье. Дакхо хмуро вздохнул, с трудом поднялся с колен и, потирая затекшую спину, направился к ним.

То, что он увидел, заставило его кровь закипеть. Гаон и Джуён, два взрослых судмедэксперта, увлечённо пялились на пожелтевшие страницы порножурнала, припрятанного, видимо, под кроватью. Джуён даже тыкал пальцем в одну из иллюстраций, что-то шёпотом комментируя, а Гаон, красный как рак, давился смехом.

— Вы что, совсем долбоёбы?! — рявкнул Дакхо, от негодования у него перехватило дыхание.

Реакция была мгновенной и комичной. Парни вздрогнули так синхронно, будто их ударило током и попытались отпрянуть в разные стороны, но только стукнулись головами. Последовали два звонких подзатыльника. Дакхо выхватил журнал из дрожащих рук Гаона, свернул его в плотную трубочку и, с присущим ему мастерством, начал обрабатывать ею головы и плечи незадачливых парней, приправляя процесс благородным корейским матом с примесью риторических вопросов о их профессиональной пригодности и умственном развитии.

Гаон и Джуён, виновато пригнувшись, честно пытались укрыться от града ударов, но их синхронные прыжки только мешали друг другу, создавая впечатление неуклюжего танца.

На всю эту сюрреалистичную картину Чанбин лишь усмехнулся, покачал головой и, словно такое происходило с ним каждый день, продолжил обстоятельный осмотр помещения. В голове сама собой всплыла похожая история — как-то раз они с Джисоном во время обыска в квартире жертвы наткнулись в детской на огромную коробку «Лего». Честно говоря, идея была так себе, особенно когда её озвучил вечно восторженный Джисон — но устоять перед таким искушением было невозможно.

Пока в других комнатах кипела работа, они увлеченно строили замок. Джисон, хихикая, раздавал указания и лихорадочно искал нужные детальки, а Чанбин послушно кивал и соединял кубики. Пока к ним в комнату не влетел Хёнджин, случайно наступивший на один из деталей и, вскрикнув, свалился на детскую кровать и даже умудрился при этом сломать её деревянные вставки. Влетело им тогда по первое число — пришлось писать рапорт и подробный отчет о происшествии. Зато с тех пор эта история стала коронной, стоило друзьям собраться вместе и вспоминать их прошлые дела и забавные происшествия.

— Дебилы, блять, просто нарочно не придумаешь! — выругался Дакхо, с силой суя Гаону в руки пинцет и смотря на парня, поджавшего губы от обиды. — Вы у меня снова пойдёте к господину Хвану отчитываться за проделанную работу, поняли?!

— Господин Ким, только не к нему! — Тут же взмолился Джуён, глаза его стали круглыми от ужаса. — Вы же его видели? Он смотрит так, будто хочет тебя сожрать, пережевать и даже не выплюнет.

— Да! А в прошлый раз он сказал, что обожает пить кровь своих сотрудников! — подхватил другa брюнет, с готовностью кивая.

— Значит, вашей кровью и будет питаться! Хватит болтать! Вы пришли работать, а не в детском саду развлекаться, — закатил глаза Дакхо и перевел взгляд на Чанбина, который изо всех сил старался не рассмеяться. — Ты уж прости этих идиотов, совсем от рук отбились. Два безмозглых наггетса, совершенно не понимают когда надо вести себя прилично...

— Да не переживайте, я всё понимаю, — улыбнулся инспектор Со, снимая перчатку, чтобы достать из кармана вибрирующий телефон. — Да, белка?

— Не знаю, как тебе правильно преподнести эту информацию... — начал Джисон на другом конце провода. В его голосе слышалась растерянность. Тот почесывает затылок, разворачиваясь спиной к железным прутьям камеры, пока внутрь заходят медики и полицейские. Не очень он хотел смотреть на тело, что висело на стене, всё сине-бледное, с закатанными глазами и поникшими руками. — Наш убийца... стал жмуриком.

— Чего? — нахмурился Чанбин, пытаясь вникнуть в смысл сказанного.

— Ну, блять... Он повесился.

— Подожди... В том самом подвальном помещении, где единственное окно — решётка под потолком?

— Именно там.

— И на чём, позволь спросить?

— На шнурках от ботинок...

— Пиздец... — Чанбин инстинктивно собрался сжать переносицу пальцами, но вовремя опомнился — перчатки были в пыли и следах от улик. Он лишь с силой зажмурился, уперев кулаки в бока. — Пиздец, блять.

— У вас там что-то есть?

— Да, тут уйма улик: пистолет, ещё один телефон, расписание девушки... В общем, достаточно, чтобы доказать его вину. Теперь это не понадобится.

— Господин Хан! — услышал Джисон и отдалил трубку от уха. — Тут что-то на стене написано... кровью.

Чанбин замер, ловля каждый шорох в трубке. Слышно было, как Джисон поворачивается, его шаги, а затем низкий свист.

— Чанбин, ты ещё на связи? Он написал: «Я лишь исполнитель. Молчание — мой контракт». Бред какой-то, — хмыкнул Джисон, и в его голосе впервые прорвалось раздражение. Чанбин представил, как тот вглядывается в красные буквы. — Вот как же я ненавижу этих самовлюблённых, загадочных ублюдков. Раз решил сдохнуть, так зачем выёбываться?

— Что ж, — Чанбин вздохнул, потирая переносицу. — По крайней мере, дело можно закрыть. Без лишней волокиты.

— Чур, не я пишу итоговый отчёт! — тут же выпалил Джисон, опередив Чанбина буквально на полсекунды, отчего второй приподнял брови в негодовании. В трубке послышался довольный выдох. — Ага, всё, договорились!

— Мечтай, идиот, — флегматично парировал Чанбин. — Ты всё равно будешь торчать рядом, пока я его составляю. Ты же первый на месте преступления был, видел и труп, и эту дурацкую надпись. Так что выкуси, как ни крути.

В ответ раздалось лишь обиженное фырканье, невнятное бормотание вроде «Сам дурак» — и в ухе Чанбина щёлкнуло. Он не сдержал улыбки, представив, как Джисон с досадой швыряет телефон в карман.

Он обвёл взглядом команду, пока засовывал телефон в карман и развёл руки в стороны, привлекая внимание.

— Ну, в общем и в целом, работа здесь завершена. Наш убийца решил не дожидаться суда и повесился в своей камере. Собираем вещи, — Чанбин кивнул на пол, где находились маркеры и валялись вещи судмедэкспертов. — Отчёт о вещественных доказательствах с вас всё равно потребуют.

— А... А фото трупа есть? — тут же, словно суслик из норы, высунулся из-за спины Гаона Джуён.

Дакхо медленно, очень медленно повернул к нему голову. Взгляд его был красноречивее любых слов. Казалось, воздух застыл в ожидании нового подзатыльника.

— Что?! Это ради научного интереса! — взмолился Джуён, прикрывая голову руками.

— Отлично, — прошипел старший судмедэксперт, с таким видом захлопывая свой ящик с инструментами, словно зажимал им глотку невидимого врага. — Ради этого самого «научного интереса» ты и будешь ассистировать мне на вскрытии. Понял? Лично. От начала и до конца.

— Ну уж нет! Господин Ким, я передумал! Я больше не интересуюсь!

Чанбин решил не дожидаться продолжения этого увлекательного диалога. Развернувшись, он вышел из квартиры, пригнулся под жёлтой полицейской лентой и захлопнул дверь. Свежий вечерний воздух встретил его прохладой. Он сделал глубокий вдох, направляясь к своей машине.

***

Толстая книга с закладками торчала, как ежиные иглы: структурная диссоциация, вторичные идентичности, механизмы подавления. На полях — аккуратные пометки, стрелки, вопросы без ответов. Некоторые страницы были почти изуродованы карандашом, словно текст спорил с ним, а читающий — с текстом.

«Фармакологическое подавление может уменьшить выраженные симптомы, но не устраняет причину расщепления...»

Лампа с тёплым светом освещала край стола, оставляя углы комнаты в мягкой полутени, будто и им не хотелось быть до конца замеченными. Сынмин остановился, провёл пальцем по строке и медленно выдохнул. Какая по счёту это книга? Он закрыл её, не хлопнув, и осторожно отложил в стопку пролистанных, параллельно протягивая руку к другой, выхватывая из неё одно старое, довольно тонкое издание.

«В некоторых случаях вторичная идентичность выполняет стабилизирующую функцию, принимая на себя эмоциональную перегрузку...»

Пальцы протирают уголки глаз под очками и Сынмин устало опрокидывает спинку на кресло. Этот случай довольно необычный. Даже правдивее сказать — феномен. Раздвоение личности по научным исследованиям и старым архивам проявляется незаметно для самого человека. Так как же так вышло, что у Хёнджина проявляется психическое расстройство в другом виде? А точно ли это диссоциация личности? Возможно ли, что и сам Сынмин ошибается на этот счёт и у Хвана просто шизофрения или что-то другое, более неизвестной ему формы расстройства?

Рядом лежал блокнот. Тот самый, куда он писал свои мысли и выводы по отношению к своим пациентам, однако, кажется, для Хван Хёнджина нужно будет выделить целых два тома, если они продолжат идти такими темпами. Сынмин аккуратно подхватывает его и раскрывает, проходясь по прошлым записям. Анализы поведения, частые привычки, настроение... Но ни единого слова о себе. Вполне ясно то, что детектив скрывает свои переживания, свои мысли и проблемы, но чтобы вообще ни разу не выговориться за все эти сеансы, даже толком не дать услышать предысторию? Обычно клиенты сами рассказывают о своём быте, о том как отдохнули в другом городе или даже какой коллега их больше всего раздражает. В отличие от Хвана, сидящий здесь неподступной стеной и стоит задать немного каверзный вопрос, так он тут же бросает холодный взгляд. Предупреждение — сделать шаг назад.

Честно признаться, Сынмин тогда удивился внезапному гостю посреди глубокой ночи. Хван устроил сам себе триггер, а его вторая личность нанесла на него психологическое давление и стена сдала трещину. Насколько же Хёнджин боится самого себя, что просился оставаться у него? И вправду будет нелегко с таким пациентом. Сынмин вздыхает и откладывает свои записи, вновь беря в руки очередную статью.

Он верит, что мозг не мог просто по собственному желанию доставить Хвану столько проблем, создав Криса. Однозначно — у детектива была сильная детская травма. Пусть и способность видеть вторую личность и феномен, но всё-равно выскальзывают определённые характерные черты: Крис пытается что-то изменить в Хёнджине. И если он правильно предполагает, то внутри сурового, беспощадного детектива Хвана насильно спит достаточно добрый и до боли ранимый человек. Стоит сильно его задеть и он тут же либо взбесится на того, кто психологически менее устойчив чем он, либо же попытается найти путь отступления.

Сынмин немного приподнимается в кресле. Частично, его мысли привели к небольшому осознанию того, что под этой маской идеального и неприступного прячется ребёнок. Вспоминается момент, когда он неожиданно встретил Хёнджина в переулке, взбесившегося от разговора с отцом. И в ответ на предлагаемую помощь, Сынмин скорее получил угрозу за приобретение незарегистрированных продуктов. Вполне в его духе. Ради защиты своей стены Хван Хёнджин был готов на шантаж и другие низкие уловки. Только Сынмин не забывал увиденное, пусть и получил хорошую бутылку вина, на случай если сильно захочется попробовать или вовсе перепродать дорогой напиток.

Психотерапевт встаёт с кресла и выключает лампу. На сегодня выводы сделаны. Травма точно возникла именно из-за семейных обстоятельств. Но и по договорённости, Сынмин не сможет переступить черту, пусть этот феномен и не даёт ему покоя. Остаётся только проводить сеансы также, как и было до и находить новые зацепки. Возможно курс нейролептиков откроет иные двери в решении проблемы...