Полые Кости

Валли хорошо помнила дни появления каждого из ее подопечных в Центре. Ты не забываешь своих детей. МОИ производили впечатление с первой секунды. Валли помнила себя восемь лет назад, девять лет назад, совсем девчонка. Девчонка, у которой на руках был разваливающийся Центр — памятник архитектуры, медленно дрейфовавший к катастрофе. Ворчливый домовой. И тотальное разочарование в организации, которую она ранее боготворила. К которой принадлежала по праву рождения.

Может быть, то, что с ней случились МОИ, позволило ей изменить мнение. Или изменить что-то. С этими детьми она каждый день меняла мир чуточку больше.

Появление Саши она помнила прекрасно, потому что оно было последним. Ее Сашенька в свои тонкие изящные пятнадцать была скорее похожа на принцессу фей, но никак не на жертву пожара. Только конвоировали принцессу фей два взрослых зрячих и будто опасались ее, были даже рады возможности наконец оказаться от прелестной по всем параметрам девочки подальше. Потом Валли узнала, что Саша Озерская в своем состоянии «нечего терять» убийственна и ядовита, что девочка начисто лишена какого-либо страха, что бросается, не думая. Что язык у нее острый и что если она очень захочет, то даже находиться с ней в одном помещении будет тошно. Валли к тому моменту уже воспитывала двоих буйных мальчишек и думала, что девочка в этой истории будет прекрасной переменой. Ничего она тогда не знала. Валли помнила, что первое время Саша ее почти пугала. Девчонка не плакала. И не улыбалась. Всеми силами демонстрировала свое нежелание иметь хоть какое-то отношение к Центрам.

Дочка предателя — ее отец отвернулся от зрячих неприлично давно, и вот его нет, а дочь осталась. Среди ненавистных зрячих, потому что ей было некуда больше деться. Валли думала о том, что может быть отношение отца Саши имело под собой основания. Ее перекидывали между Центрами, не желая принимать «отпрыска предателя» ни в одном из них, но разве несла она ответственность за выбор, который сделали задолго до ее рождения? Саша огрызалась на любые попытки говорить с ней, рычала волчком, напоминая Марка. Еще больше Валли пугало то, как на нее реагировал упомянутый Марк, Валли столько раз видела их катающимися по полу, единым взбешенным клубком, что потеряла этим событиям счет. Когда тональность сменилась и переместилась за закрытые двери комнат, Валли ограничилась тем, что собрала их всех, включая Грина, в кучку, и еще раз, на всякий случай, прочитала им лекцию о разумном и безопасном поведении. И поклялась себе в это дело больше не лезть до тех пор, пока оно не ставит под угрозу их благополучие или благополучие Центра. Валли всегда держала руку на пульсе. Валли прекрасно осознавала, что вынужденная изоляция, которой подвергаются дети Центров, накладывала отпечаток. Она сама была таким ребенком. Вот только ее отец был руководителем Центра тоже. Вот только у нее вообще был отец. Валли же достались сироты, погорельцы и просто удивительные дети, которые сами по какой-то причине пожгли за собой мосты.

То, как у нее появился Марк Мятежный, она помнит четче всего. Потому что Марк был первым. Саша сотню раз упрекала ее в фаворитизме, в том, что Марку позволено больше. И с ее стороны это было не слишком честно, потому что столько, сколько позволялось Саше, Валли не позволяла никому. И как Валли должна была объяснять, что Мятежный — первый. Что она знала его лучше, чувствовала его, как чувствовала бы своего сына, наверное. Она не могла объяснить. Между ней и Марком существовало удивительное понимание. И Валли прекрасно знала, кого за это благодарить. Кто стал мостом, необходимым для того, чтобы все наконец встало на свои места.

Марк выделялся еще и тем, что он, в отличии от Саши и Грина, появился сам. Валли помнила Центр до них, пустой и безумно этой пустотой давящий. Она слышала шепотки домовых, пока они вытряхивали пыль из запущенных прошлым руководителем комнат. И собственное дыхание. А больше ничего. Пока однажды в дверь не постучали. Он стоял на пороге и ему было одиннадцать. Он походил на грязного заморыша и после оказалось, что это потому, что он добирался сюда сам. На попутках, а где и пешком. Используя заклинания, созданные его отцом. Или бесстрашно срезая прямо через сказочный лес. Лес его не тронул, видимо, тоже был в равной степени заинтригован и возмущен его безрассудной смелостью. Валли потом будет часто думать о том, что вселенная не могла послать ей хоть одного ребенка, наделенного подобием инстинкта самосохранения. Это было похоже на наказание за ее юность и за отсутствие ее собственного.

Она прекрасно помнила, как смотрела на тощего измученного заморыша, глаза у него были чернее ночи: «Меня зовут Марк Мятежный, и я хочу служить Центру».

Валли знала эту фамилию, и она не сулила ровным счетом ничего хорошего ни ее обладателям, ни людям, их окружавшим. Мятежный-старший был замечательно способным, Валли видела его несколько раз, и он был в равной степени талантлив и красив, а когда он входил в комнату, то его раздувшееся эго приходилось протискивать в комнату, будто слишком пышную юбку у придворной дамы прошлого. Самовлюбленный божок среди зрячих, он всегда больше интересовался собственной персоной. Он зарылся в изучения границ собственного дара и природы волшебства так далеко, что поползли слухи об абсолютно мерзких вещах, которые он проворачивал, гордо именуя их «экспериментами». Уродовал себя, уродовал мир, уродовал своих детей. Валли еще в столице неоднократно запальчиво выдавала что-то вроде: «Это же нужно пресечь». И получала тот же ответ, что получала всегда в таких случаях. Нет состава преступления. Недостаточно доказательств. Его вклад в современную науку и современное волшебство, в сдерживание дичающей Сказки существенно выше и ценнее, чем его гипотетические преступления. Говорили о музее внутренностей, о заспиртованных русалках, предварительно заживо высушенных, о темных заклинаниях, по-настоящему темных, да говорили о чем угодно. Называли его чернокнижником, безумцем и просто порядочным козлом. Но продолжали ничего не делать.

Много лет назад сын этого человека стоял перед ней – темные непослушные волосы, бледный до болезненного, измученный долгой дорогой. Он будто читал ее мысли, приученный распознавать чужие состояния. С людьми склада его отца ты либо пытаешься угадать и угодить, либо ты пропал. Ребус Марка Мятежного Валли будет разгадывать еще долго: «Мой отец скончался, и я хочу быть полезным».

Валли, конечно, спросила: «Что мать, что сестра?» и получила в ответ не менее дерзкое и не менее звонкое: «Это не их решение».

Она, разумеется, связалась с его матерью позже, хотя в словах Марка был смысл, решение о поступлении на службу и на обучение в Центр принималось формально действительно не родителями. Да, детей к этому готовили. Да, на детей давили. Но в конечном итоге то самое «Да, я готов служить Центру» мог произнести только сам человек.

Валли хорошо помнила, что ей сказала мать Марка: «Пусть идет куда хочет, я не желаю его видеть».

Они не говорили о его матери, и Валли не спрашивала, что именно там случилось. Но так у Центра появился первый подопечный, горячая голова, полная неспособность сидеть на месте. Марк Мятежный обладал фокусом внимания трехмесячного щенка и, как Валли выяснила позже, совершенно разрушительным потенциалом. Раны на мальчишке заживали в рекордные сроки, а его талант к боевым искусствам заставлял Валли замирать с открытым ртом. Когда она, выращенная на границе Сказки, вечно между двумя мирами, думала, что удивляться дальше она уже не сможет. Но Марк будто вышел из былины про богатырей, оставаясь угловатым, жилистым, постоянно рычащим подростком. И Валли прекрасно знала, что она с ним не справлялась. Она видела, что мальчишка непредсказуем, откровенно деструктивен и его энергия грозит пробить потолок. Валли не знала, что с ним делать. Сотню раз спросила у Огня, может это с ней что-то не так, может это она не знает подхода к детям? Огонь соглашался, она до этого с детьми общалась полтора раза, когда в метро чье-то дитятко пыталось вытереть сандалики о ее светлые брюки. Валли злилась на Марка и обижалась, ничего не могла с собой поделать. Возможно, это было удивительное время, когда чему-то учились они оба. Валли чувствовала себя победительницей в день, когда мальчишка перестал смотреть на нее так, будто ждал удара, когда позволил растрепать ему волосы и выглядел почти довольным. Это случилось много позже, после появления в Центре Грина.

Если Валли и искала мост, по которому можно было перейти ров с крокодилами, которым Марк Мятежный отгородился от внешнего мира, то этим мостом однозначно стал Грин Истомин. Ей бы перестать сравнивать детей с животными, но когда в ее жизни появился ее Гриня, это будто ей привезли пожившего, очень солидного кота. У которого уже ныла от старости каждая косточка в теле, но он принимал поглаживания сдержанно и еле заметно подставлялся под руку. Вроде, что с вас, людей, взять, вы же не зла хотите? Откуда такое поведение в двенадцатилетнем на тот момент ребенке — Валли понятия не имела. И одновременно у мальчишки была самая живая на свете улыбка, он влюбил в себя Валли, влюбил в себя домовых, и — что гораздо интереснее — чудо, которое он сотворил с Марком. Грин, потерявший родителей, в Центре нуждался несомненно, но Валли понятия не имела, до какой степени сам Центр нуждался в нем.

Валли этот день помнила прекрасно, Марк, сам находившийся на тот момент в Центре в лучшем случае месяца четыре, не вышел встречать Грина вместе с ней, только фыркнул, когда его об этом попросили, и скрылся дальше по коридору. Валли встретила Грина сама. Тогда еще никто не называл ее Валли. Только Валентина, или хуже, по имени отчеству, чего она лично терпеть не могла, а Мятежный называл «Диктатура», будто это было одно и то же. У Грина было мало вещей, и его самого было будто мало. Бледный и уставший, опирающийся о косяк, тщетно пытаясь отдышаться. Валли знала о состоянии его здоровья. Еще Валли знала о том, что мальчика привезли сразу после очередного допроса. Что вот на таком же допросе однажды была убита его мать — все говорила о свободе Сказки, о свободе в целом. В местах, где слово свобода облагалось цензурой большей, чем всем известное слово из трех букв.

Валли показала Грину его комнату, познакомила с домовыми, он каждому пожал руку, домовята на тот момент были слишком маленькими, чтобы пожимать им руки, Иглу едва было видно, так что он ограничился тем, что очень бережно погладил их указательным пальцем по волосам. Игла из чистой вредности попыталась укусить его, и потом долго рассказывала, что мальчик будто сахарный. Валли предложила ему обед — он вежливо сказал, что не голоден. Валли было чуточку страшно. Она смотрела на него и знала, что вот этот мальчик скорее всего умрет, сгорит заживо, изнутри, у нее на руках. И она с самого начала не могла для него сделать ровным счетом ничего. Как бы сильно ей ни хотелось. Тогда Валли сдалась, предложила осторожно: — Здесь есть еще один мальчик. Пойдем, я вас познакомлю?

— Мне кажется, — Грин чуть склонил голову и взгляд у него был пронзительный такой, он Валли в душу заглядывал, в детстве он был хорошенький, черты нежнее и деликатнее, чем у любой девочки, чем когда-либо были у Валли с ее неправильным прикусом и тяжелой нижней челюстью, — что он не слишком хочет со мной знакомиться, раз он до сих пор не показался. Но пойдем, конечно.

Валли еще в первую секунду сказала ему, что к ней можно на «ты» и по первому имени, она протянула ему руку и мальчишка недоуменно застыл, а Валли мысленно себя отругала, вроде глупость какая, он уже очевидно слишком взрослый, чтобы водить его за руку, но Грин улыбнулся шире, покачал головой: — Прости! — поймал ее ладонь, его собственная была сухая и горячая настолько, что Валли было сложно эту температуру терпеть. Будь он человеком — он бы, наверное, уже был мертв. Но он был человеком лишь наполовину, и потому смерть у него была отсроченная, ждала за углом. — Пойдем.

Валли не была уверена, кто и кого вел. Но почему-то смутно подозревала, что скорее сама умрет и расшибется в лепешку, чем позволит этому невероятно живому мальчику уйти вот так. Быстро. Ему давали в лучшем случае два-три года. Она это знала. И, что хуже, он это знал тоже.

Марк, что ожидаемо, обнаружился в тренировочном зале. Он проводил там почти все время и это единственное место, где он слушался Валли беспрекословно в те моменты, когда она занималась его обучением. Сейчас он сосредоточенно молотил кулаками по... стене. Стена уже была в кровавых отпечатках, а костяшки у него были разбиты в мясо.

— Марк! Марк, остановись! — Валли заметила, конечно, и точность удара, и то, что мальчишка подхватил науку моментально, иногда ей было достаточно показать один раз, чтобы он повторил безупречно. Марк был талантлив до гениальности и расшатан эмоционально до границы с безумием. Валли в сотый раз спросила себя: «Что этот человек с тобой сделал?»

Марк Мятежный развернулся к ней тяжело, раздраженно, и пусть Валли знала, что разбитые руки затянутся полностью в лучшем случае минут через пятнадцать, если он поест сейчас, то через все десять, это не делало ей легче.

— Здесь, разумеется, не на чем больше отрабатывать удары, кроме как на стене, правда? — поинтересовалась она негромко, Марк смотрел на нее хмуро, исподлобья, до сих пор не остывший после «тренировки».

Он пожал плечами, раздражение, очевидное в том, как он держался, не впуская никого из них в личное пространство. На Грина он даже не взглянул лишний раз.

— Но и вполовину не так интересно, правда? — издевательски копируя ее тон, Марк даже не трудился продемонстрировать хотя бы подобие послушания. Они были не на тренировке.

Валли вздохнула, устало качнула головой: — Уберешь здесь. И впредь я запрещаю портить стены в Центре, раз уж собственных рук тебе не жалко. А пока познакомься, это Григорий Истомин, я говорила тебе о нем, это новый воспитанник Центра.

— Грин, — поправил ее мальчик, только теперь выпуская ее руку. Он сделал шаг вперед, будто все представление его нисколько не смутило, даже если и было отчасти направленно именно на это. Это то, что Марк любил делать с людьми в детстве, высаживать на эмоции, ему хватало любой, и каждая маленькая потеря самообладания со стороны Валли заставляла его ухмыляться чуть шире.

Он протянул руку Мятежному для пожатия, и тот, к удивлению Валли, перехватил ее, сжимая с силой, нарочито пачкая кровью. Мятежный наблюдал за лицом Грина с жадностью, и Валли прекрасно знала, что он сейчас пытается как минимум переломать Грину кости в своем захвате. Ждет на лице отторжения, отвращения, да чего угодно, но нет, лицо Грина оставалось неизменным, может быть, он улыбался чуть меньше: — Ты так и не представился. И разве смысл удара не в том, чтобы сделать с противником что-то, помимо того, чтобы улить его кровью с головы до ног? Если цель была в этом – ты справился.

Рука у Грина действительно была в крови, Валли молчала, предпочитая посмотреть, как Грин разберется с этой ситуацией сам, но оставалась на необходимом расстоянии, чтобы если что успеть их вовремя растащить.

Тон Мятежного был полон неприкрытой издевки: — Очень приятно, Грин. Меня зовут Марк. Жду не дождусь возможности сделать твою жизнь невыносимой. Что касается удара. Что ты, домашний балованный змееныш, можешь знать об ударах?

Почему-то Валли испытала облегчение от одного взгляда на них, она потом будет задаваться вопросом, предчувствовала ли она, что два мальчишки с поломанной судьбой были обречены друг к другу притянуться? Озарило ее уже в тот момент или все же много позже?

Но Грин мягко освободил руку, повернулся к ней, сияя улыбкой: — Валентина, взгляни, этот удивительный человек говорит, что у меня будет жизнь. Почему ты сразу не сказала, что он еще и первоклассный доктор? Мы бы встретились с ним немедленно, — и развернувшись к Мятежному добавил совершенно ровным тоном: – Видишь ли, они все тут говорят, что мне жить осталось в лучшем случае три года. Думаешь, сможешь быть невыносимее подобных новостей? — он повел плечами и уже тогда под футболкой он казался ужасно тонким, будто держался на магии и на честном слове. – Что до ударов, то кое-что знаю. Ты верно заметил, я — змееныш. А значит вынужден был кое-чему научиться.

Валли застыла, констатация факта — «через три года я умру», будто это норма, будто он смирился. Валли читала в развороте его плеч: ничего подобного, он даже близко не смирился, но подобного удовольствия — знать об этом, он Марку доставлять не собирался совершенно точно. Валли чувствовала, что за проступок ее продолжают наказывать. Ты привязываешься к этим детям с первой минуты, что их видишь. Непослушные волосы, блестящие глаза. Ты смотришь на них. И знаешь, что они едва ли доживут до получения паспорта.

Она читала на лице Марка неподдельную заинтересованность, и это очевидно больше, чем она видела за все время. Она видела его угрюмым, бесконечно злым, однажды ей даже показалось, что он плакал, но тогда он сделал все возможное, чтобы она решила, что именно показалось.

— Покажи! — Марк Мятежный очень редко просил и все чаще требовал, выплевывал слова коротко, рвано, не давая ни себе, ни людям передышки.

Грин огляделся, нашел глазами грушу. Валли мысленно вздохнула, прикидывая, на каком этапе ее первому воспитаннику надоело избивать грушу, и он перешел на стену. С Мятежного сталось бы не прикасаться к груше вовсе, гнев из него всегда выходил с болью, а откуда в нем было столько гнева Валли еще не знала. Только надеялась однажды узнать. Грин бросил на Валли короткий взгляд, вроде «можно?», и Валли кивнула, «конечно». Она знала, что он останется, а значит это теперь в равной степени его пространство.

Валли хотела посмотреть на сам удар, но в итоге так и приросла взглядом к его лицу, так там и осталась, перед ударом его глаза потемнели, на секунду всего, к ним потянулось все освещение в комнате, будто он его вытягивал, углы остались совсем темными, в мальчишке жил дикий огонь, первозданная стихия.

— Да ладно. Не ожидал. Валентина, ты что думаешь? — голос Марка звучал где-то издалека и вот он, Валли понимала это сейчас прекрасно, смотрел за ударом. Не заметил ни перепадов в освещении, ничего. Когда Валли повернулась к нему, глаза у Марка горели и смотрел он только на Грина. Нет, Марк не был бесом, но как же его занимали все удивительные, красивые и новые вещи. Как же сильно его подстегивало и неизменно гнало вперед собственное любопытство. Он умудрился не заметить мелких перемен, потому что наблюдал за Грином, как за восьмым чудом света.

— Я думаю.. Что Огненный Змей был априори более опытным учителем, чем я. Попроси Гришу показать тебе, как это работает.

Грин дернулся, видимо, непривычный к такому обращению, Валли потом только узнает, что отец всегда звал его полным именем, мать сокращала до Грина. Гриша останется для нее, позже для Саши. Валли мало с кем была нежнее, чем с этим мальчишкой. Не потому, что ему осталось недолго, а потому что она хотела, чтобы он остался.

Марк фыркнул, вроде «вот еще». А после усмехнулся, широко, зубасто, довольный щенок, набивший полный рот теннисных мячей, так, что он перестал закрываться:

— Покажи. Только на мне. Валентина предвзята, ты новенький, ей хочется, чтобы ты чувствовал себя комфортно. Пока сам не попробую — не поверю, что удар был так уж хорош.

Он говорил «ударь меня», но Валли к тому моменту уже успела прочно усвоить, что на его языке это значило «прикоснись ко мне».

Грин смеялся, Валли впервые слышала этот звук, заполнявший всю комнату, звонкий, будто солнечные зайчики плясали у него под кожей и в самом голосе:

— А ты, конечно, не собираешься предоставлять мне такую роскошь как комфорт.

— Не-а, — и это ровно весь ответ, который можно было рассчитывать получить от Марка Мятежного. Он вообще не стремился к тому, чтобы люди вокруг чувствовали себя комфортно.

Грин хмыкнул, тогда он был чуть выше Марка, это потом последний прибавил в

росте и начал проходить в слишком низкие двери с трудом.

— Хорошо. Становись. Во всяком случае, у тебя будет оправдание лишить меня комфортного существования, когда я все-таки дам тебе по лицу. И смотри внимательно. Кто-то же должен научить тебя не только бесцельно молотить стену, правда?

Валли ждала рычания, ждала шипения. Ждала сразу удара, уже со стороны Марка. Не случилось ничего из списка. Он рассмеялся. А секунду спустя смеялись они оба. Валли казалось, что вторили им даже стены — эти старые, измученные стены, в которых так давно никто не смеялся, никто будто и не жил по-настоящему. Мальчик, которому жить осталось совсем немного, просто не мог стать мостом в жизнь для всех них. Но каким-то образом стал.

— Я могу доверять вам настолько, чтобы оставить здесь одних и знать, что вы друг друга не переубиваете? — она поинтересовалась осторожно, мягко почти, не торопясь прятать улыбку, их смех был заразителен.

— Однозначно.

— Я обещаю, Валентина.

Много позже Грин Истомин впервые назовет ее Валли, будто случайно, смутится ужасно, но прозвище пристанет, прирастет к ней, как вторая кожа, и Валли благополучно забудет, что когда-то не слишком любила любые сокращения от своего имени. Однажды он скажет ей: «Моя мать была похожа на тебя. Очень во многом, если честно. Будь осторожна, ладно? Обещаешь?» И Валли ему, конечно, пообещает. Сравнение с матерью ее тронет до глубины души, поселится где-то между ребрами. Отчасти напугает, его мать была одной из тех, кто для Сказки, для своей надежды, не пожалел отдать жизнь. Она не пожалела и сына, которого оставила одного.

Он не замечал, с какой легкостью приручал людей: ее, Марка, как легко приручит потом Сашу, которая и есть за одним столом с ними первое время отказывалась.

Валли помнила их всех. Но день, когда он появился в Центре, был днем, когда в Центр пришел мир. И в душу Марка тоже, когда Валли уже устала верить, что это было возможно.