Непотухающий огонёк

19 мая 2204

Прошло более двух месяцев*, если судить по моим подсчетам, как я оказалась в этом странном месте, где люди могут гореть в огне и не умереть. Точнее не люди, а один определенный человек — красноволосый мужчина с жутким выражением лица. Несмотря на его красивый цвет глаз, он мог буквально заморозить кого-то взглядом.

Я была рада, что он не интересовался мной ни в малейшей степени. Я могла увидеть его через приоткрытую дверь, когда он проходил мимо моей комнаты. Он не проверял меня или что-то в этом роде, просто комната, кажется, находилась в центре дома, между спальней и кухней. Иначе я не вижу причин, почему этот мужчина так часто ходил туда-сюда.

Хотя его могло не быть по нескольку дней дома, и за это время атмосфера в семье становилась дружелюбнее. Голоса были громче, а эмоции ярче. Я могла слышать, как дети бегали по коридору или играли в мяч на улице.

Со временем та женщина, которая могла превратить мое сердце в лед за пару минут, перестала заходить ко мне. Видимо, мои плач и крики заставили ее задуматься, что что-то тут не так. Вместо нее была девочка, ее точная копия, но более добрая и энергичная. Она часто улыбалась и любила говорить со мной, хотя я почти ничего не понимала.

Самым частым словом, которое она повторяла почти через каждое предложение, было «сецуна». Хотя, если подумать, то правильнее было бы Сецуна. Так, как я смею догадаться, звали меня.

Сецуна.

Это было красивым именем, приятным на слух. Хотя я не знала, какое у него было значение, но подозреваю, что там было что-то связанное с луной, оно было милым. Особенно когда звучало из уст девочки, чьи волосы были белыми. То есть, буквально. Прямо как снег на горнолыжном курорте в Канаде.

Она же, к слову, и потушила мой огонь, вылив воду из кастрюли. Я была рада, что она не успела вылить масло в нее, иначе был бы большой взрыв. Вместо этого я воняла специями, и запах не исчезал, пока меня не помыли.

Данным пыткам я подвергалась раз в два дня минимум. Это было унизительно, потому что чистили меня везде. Даже там. Когда она это делала, то я держала глаза крепко закрытыми, чтобы не наблюдать за своим позором. Мне хотелось сжаться в комок, чтобы никто не прикасался. Терпеть эти скользкие пальцы, которые втирали цветочное масло в кожу, было невозможно.

Принятие ванны занимало часы. Большую часть времени тратили на настраивание идеальной температуры воды, которая не ошпаривала бы меня или переохлаждала. Девочка обладала ангельским терпением, мне даже было немного жаль ее. Но нельзя отрицать, что ее прикосновения были нежными и осторожными. Она обращалась со мной как с сокровищем.

Вторым по посещаемости был двухцветный маленький мальчик. Или, точнее сказать, половинчатый. Одна часть его волос была белой, а вторая — красной. Гетерохромные глаза. Еще правая ладонь была ледяной, а левая горячей. Это было очень странное чувство, поскольку мне было одновременно и страшно, и уютно.

Еще у него была любимая игра.

— Шото, — мальчик указывает на себя, а затем тыкает пальцем мне в щеку. — Сецуна.

Стоит отметить, что Шото очень любил трогать мое лицо. Он то возился с отросшими волосами, больно дергая за пряди, когда пытался погладить их, то щипал за щеки до покраснения. Чудесный ребенок, ничего не скажешь.

Он часто улыбался, особенно когда тайком пробирался ко мне в комнату и заползал в кровать. Та скрипела, но ему все было нипочем. Затем он буквально душил меня в объятьях, не переставая повторять: «Окаа-сан». Судя по его умному лицу, это должно было мне что-то прояснить, но я упрямо не понимала.

Шото был добрым. А еще запуганным до смерти собственным родителем, особенно это заметно, когда были слышны тяжелые шаги по коридору. Мальчик сжимался и замирал, как кролик перед удавом. Это был страх, причем самый настоящий.

Однажды ночью мы услышали звучный шлепок и женский крик, а затем была ссора на повышенных тонах. Я их не понимала, но Шото сбледнул с лица и начал плакать. Крупные капли стекали по щекам, а зрачок заполнил почти всю радужку глаза.

— Окаа-сан, — всхлипывал он, обняв руками согнутые к груди колени.

Я хотела вытереть ему лицо, но справедливо опасалась, что со своей неуклюжестью выколю ему глаза, поэтому ограничилась неловким поглаживанием по двухцветным волосам. Его голова была в несколько раз больше моей ладони, это выглядело странно.

Но судя по выровнявшемуся дыханию, Шото немного, но успокоился. Я бы хотела объяснить ему, что не стоит вмешиваться в отношения родителей, а, особенно, брать на себя роль миротворца или считать себя причиной всех бед. Зачастую подобное только ухудшит уже дерьмовую ситуацию, а взрослые начнут играть в перетягивание каната, пока не разорвут тебя на куски.

К сожалению, я не могла выговорить свое имя, чего уж говорить про что-то большое. Сначала надо разработать голосовые связки, потом научиться местному языку и только потом пытаться разглагольствовать на серьезные темы.

Хотела бы я позвонить в службу по борьбе с домашним насилием и подать на них заявление в полицию, но не могла сделать ровным счетом ничего. Бессилие раздражало с каждым днем все сильнее.

А еще мне было интересно, как государственные органы контролируют мужчину, который на лице может зажечь огонь. Он ведь буквально может спалить весь дом и не только, стоит ему только пожелать. Разве людей, подобных ему, не должны были забрать в лабораторию, чтобы исследовать? Может тогда он бы не занимался семейным насилием.

— Сецуна, — отвлек меня от мыслей детский голос, а затем меня толкнули в живот.

Испустив задушенный хрип, я уставилась на мальчика. Он смотрел на меня серьезным взглядом, нахмурив свои светлые брови.

— Сецуна, — повторил он, снова толкая, но теперь уже в грудь.

Шлепнув по его шаловливым ручонкам, я зарычала на него, точнее попыталась, потому что изо рта вышло непонятное бульканье.

— Се-цу-на, — по слогам произнес он, а мне хотелось заткнуть его.

Спасибо, за полтора месяца я смогла понять, что зовут меня Сецуна. Точно так же, как твое имя Шото.

Подождите минутку.

Сощурив глаза, я на пробу протянула:

— Шо-о-о.

Лицо мальчика просветлело, а глаза радостно сверкнули. Он сжал руки в кулачки и быстро закивал, ободряя меня на новую попытку. Глядя на это милое лицо, было тяжело отказать в столь простой просьбе. Тем более, что его надо отвлечь от проблем взрослых.

— Шо-офо-о, — протянула я, мысленно скривившись, так как вышло черт знает что.

— Шо-ото, — исправил меня Шото, а затем сжал мое лицо между своими ладонями, из-за чего одна сторона щеки мгновенно онемела.

В отместку я шлепнула его по лбу, а затем вцепилась в длинную челку, дергая. Мальчик захныкал, но не громко, чтобы его не поймали на нарушении правил. После он, не теряя надежды на успех, еще раз сказал свое имя.

— Фо-офо.

А затем я засмеялась, отпустив его волосы, чтобы прикрыть руками рот. Иисус, почему я не смогла сфотографировать его лицо, оно было таким забавным. Оно одновременно было и обиженным, и надутым. А уши, видневшиеся из-за густых волос, были розоватого оттенка.

Не сдержавшись, я перевернулась на живот, чтобы подползти поближе. Шото следил за мной подозрительным взглядом, явно не доверяя ни на мгновение. И правильно делал, потому что планы у меня самые коварные.

Положив руки ему на грудь и плечи, я приблизила свое лицо к его. Вглядываясь ему в глаза, я с любопытством следила за его реакцией. Но мальчик не двигался, предпочитая просто наблюдать за моими действиями. Ну, не пожалей о своем решении, красавчик.

Подтолкнув себя вперед, я влажными из-за слюней губами прикоснулась к гладкой щеке Шото, а затем смачно поцеловала его. Сначала не было реакции, но сразу после мальчик рванул в сторону, сжавшись у другого конца кровати.

Он прижал ладонь к мокрой щеке, а лицо его ярко покраснело. Шото шумно дышал и пытался произнести мое имя, но постоянно сбивался, из-за чего выходили непонятные звуки. Один раз он даже запутался в порядке слогов, и это было так забавно.

— Шо-ото, — тихо сказала я, только чтобы увидеть его яркую улыбку и здоровые зубы, которые сверкали в темноте.

И я улыбнулась ему в ответ.

Пусть это будет нашим маленьким секретом.

***

Рей чувствовала себя виноватой каждый раз, когда смотрела на свою спящую дочь. Она не была крохотной, скорее наоборот, самым здоровым и большим ребенком из всех. Сецуна совсем не была похожа на Тойю, но в то же время была его полной копией.

У них были те же алые волосы, что и у их отца. Тот же острый нос. Даже мочка уха была сросшейся у всех троих.

Пока Сецуна не поднимала глаза, женщина могла обманывать себя, что Тойя не умер, а вместо этого сидит перед ней и водит руками по простыням. Но стоило ребенку поднять лицо и взглянуть на нее своими сияющими карими глазами, как идеальная иллюзия мира рушилась.

У дочери было все, чего не хватало Тойе, чтобы Энджи был доволен им. Девочка буквально забрала все, что должно было достаться ее старшему сыну. Она была самым идеальным вариантом после Шото.

Ох, Шото, ее дорогой маленький мальчик. Так не похожий на отца ни характером, ни одной половиной лица. Рей любила его, так как он был самым ласковым ребенком, который только рождался. Самым славным, честным и отзывчивым. Он был ее лучиком света в темном царстве.

В его большом сердце было место даже для Сецуны, этой плохой девочки. Она вообще не должна была рождаться, ее никто не ждал и не планировал. Но она ворвалась в их жизнь как ураган, сметая все на своем пути. Она вцепилась в них, как клещ, и уже завоевала внимание двух ее невинных детей.

Девочка в свои неполные шесть месяцев уже успела активировать причуду, что было немыслимо для детей ее возраста. Но даже так она не смогла привлечь внимание Энджи и спасти ее милого сына от его жадных рук. Рей могла слышать каждый зов Шото, каждый его всхлип и каждое падение. Он звал ее, но она трусливо стояла за дверью, боясь столкнуться с гневом мужа.

Рей ненавидела семью, которая погубила ее жизнь. Она презирала родителей, которые продали ее чудовищу по имени Тодороки Энджи. Мужчина полностью соответствовал своей фамилии, особенно в постели, когда его яростное рычание звучало прямо над ее ушами. Она словами не могла передать, как эти звуки пугали ее, не давали расслабиться. Все, о чем она мечтала, чтобы пытка закончилась как можно скорее. Но Энджи, словно слыша ее мысли, все не останавливался, обладая огромной выдержкой.

Врачи еще после рождения Шото сказали, что ей надо сходить к врачу и проконсультироваться, так как ее психологическое здоровье не было в порядке. Она же, как последняя дура, попыталась поговорить об этом с мужем. И, как наказание собственной тупости, ее заперли дома, не позволив выходить на улицу без сопровождения.

Энджи не хотел слышать ни слова о психологе, считая все ее надуманные проблемы мусором.

Когда же родилась Сецуна, одна смелая медсестра прямо ей заявила, что у нее послеродовая депрессия, с которой надо бороться. Иначе ее дети будут в опасности, находясь рядом с ней.

Рей было все равно, что будет с дочерью, но она волновалась за Шото. Она не хотела ему вредить, поэтому не смела допускать ни единой мысли в его присутствии.

Сначала все было хорошо. Сецуна была тихой, почти не двигалась и не привлекала внимания. Если бы она не дышала, можно было бы подумать, что она умерла. Но ее сердце билось подобно трепыханию крыльев колибри под ее ладонями. Дочь была жива и здорова, просто мертвецки тихой.

Затем был взрыв.

В ответственный день, когда Шото должен был пойти в первый класс, она проснулась и одарила всех своим пронзительным криком. Рей была благодарна Фуюми, что она взяла на себя заботу о младенце. Так как женщина не могла заставить себя сдвинуться с кровати, чтобы прийти на зов помощи родного ребенка.

Вместо этого она сбежала в туалет, где ее вырвало прямо в унитаз. Ей было плохо от одной мысли о Сецуне, об этой мертвой девочке.

Сецуна ожила.

А также боялась ее.

Рей и подумать не могла, что новорожденный младенец сможет почувствовать ее злые намерения. Но девочка с рождения была не такой, как все. Она была странной в плохом смысле данного слова.

Действительно. У нее была причуда ее отца, у нее было лицо ее погибшего брата. Что еще можно было ожидать от такого ребенка, если не ненормальность?

Фуюми, которую по праву можно было назвать святой, стала для младшей сестры матерью, коей она, Рей, не смогла стать. Женщина могла слышать их девчачье хихиканье за закрытой дверью в ванной, когда приходило время мыть младенца. Им было весело, а Рей из-за этого грызли злые мысли.

Но девочка забрала не только Фуюми, но и очаровала Шото. Она, словно наложив проклятье, стала центром их вселенной. Их жизни крутились вокруг Сецуны, они оба спешили к ней в любую свободную минутку. Шото даже нарушал правила дома, по ночам тайком пробираясь в ее комнату. Где они снова смеялись.

Смех. Вокруг Сецуны всегда был смех.

Но она затыкалась, стоило Рей появиться в поле зрения.

Рей справедливо считала, что дочь издевается над ней. Такое не могло быть случайностью. Все было подстроено, все было запланировано. Это был ее дьявольский план, чтобы разрушить последние остатки семьи Тодороки.

И план работал, потому что ее миленький сыночек начал меняться, как она и боялась.

С каждым днем Шото становился все больше похожим на отца. Женщину начала пугать его левая часть, поэтому она старалась сидеть с другой стороны и смотреть только в один глаз. Тот, который был такого же цвета, как и ее. Еще одна деталь, которая помогала ей держать себя в руках, причем буквально.

Ее пальцы дрожали, а больное сознание просило ее причинить детям боль. Просто сильнее сжать узкую шею Сецуны, пока она дремала. Просто выколоть гетерохромные глаза Шото, когда тот доверчиво смотрел на нее, попутно болтая о его мечте стать героем. Просто утопить Нацуо, когда тот звал ее из ванной, чтобы она принесла ему полотенце, которое он забыл у себя в комнате. Просто заколоть Фуюми, когда она помогала ей с готовкой на кухне, пронзив ее сердце несколько раз.

В отчаянии она звонила маме, пытаясь найти у нее утешения. Она просила о помощи, кричала о ней во весь голос. Но голос с той стороны был холодным, безразличным. Ей говорили о чести и позоре, просили одуматься и взять себя в руки. Жизнь сурова и с этим стоит смириться.

— Просто потерпи, все пройдет, — сказала ее мать, и прежде, чем положить трубку, добавила: — Энджи-сан вполне приличный молодой человек. И Шото-кун очень похож на него. Ты же любишь Шото-куна? Ты же не хочешь оставить его без матери?

14 июня 2204

Кухня.

Шум чайника.

— Мамочка?

Крик.