DAMALIS [Hous Of The Dragon]

A white blank page and a swelling rage

You did not think

When you sent me to the grave.

***

Эймонд был подавлен. С момента возвращения Вейллы он видел её от силы пару раз, и то сестра намеренно его игнорировала. Было невыносимо наблюдать за семейной идиллией Вейллы и Джейса, в то время как его сердце разрывалось на куски.

Винил ли себя Эймонд?

Отчасти. Одноглазый принц понимал, что будь он тогда решительнее, младенец, с которым Вейлла ворковала, был бы их общим, без бастардской крови Стронгов. И вот ирония: у Шейры волосы почти такого же молочного оттенка, как его собственные. Даже чертами она чем-то напоминала ему его самого. Словно Боги насмехались над его горем, говоря: посмотри, что ты упустил. Она ведь могла быть твоей дочерью, не будь ты таким трусом.

А Вейлла? Вейлла изменилась, и Эймонд видел это не только в резко появившейся седине, которую сначала расценил как знак её несчастья. Но Вейлла не была несчастна — это стало очевидно почти сразу. Сестра изменилась, повзрослела. Её движения стали плавными, взгляд мягким, а голос тише. Словно пламя внутри, что бушевало всю её жизнь, стало спокойнее, не обжигало как раньше, а грело. Даже привычные шорсы и туники были забыты, а роскошные платья в лазурных оттенках полюбились его когда-то строптивой сестре. Вейлла стала сдержаннее, научилась отвечать взглядом, жестом, наконец превратилась в принцессу — и всё это с ней сделал Джейкереc.

Эймонд ненавидел это!

Он и восхищался, и ненавидел пылкость сестры, её дерзость, непокорность, а Джейкереc уничтожил в ней всё это. Превратил в одну из придворных дам, что лебезили перед его матерью.

«Она теперь мать и жена, будущая королева-консорт.»

Она изменилась, а он остался всё там же — обиженный и брошенный принц с одним глазом. Казалось, всё в этом мире Эймонду нужно завоёвывать кровью и плотью, и даже то единственное, что принадлежало ему, казалось бы, с самого начала, — было украдено.

«Бедный, бедный принц! Тебя снова обокрали.»

Матушка была бессильна тогда, но сейчас, казалось, даже не жалела. Становилось тошно от всех этих улыбок, которыми она одаривала Рейниру и её семейство. А где же ненависть?! Где справедливость?! Она так долго вбивала им эту истину, что теперь он не понимал, как ужиться со всей этой сворой под одной крышей. Он ненавидел их, презирал сам факт их существования, а теперь должен был улыбаться и любезничать, словно это не они виноваты во всех его бедах.

Эймонд вскипал от злости и, чтобы не провоцировать самого себя, намеренно избегал встреч с кем бы то ни было из семьи. Чаще летал на Вхагар, подолгу сидел у себя в покоях, пытаясь успокоить разум чтением. Сколько же новых книг он прочёл за эти дни?

А когда духота покоев давила на горло, он под покровом ночи пробирался в королевский сад и надолго устраивался под кронами Чардрева. Излюбленное место Вейллы. Он помнил, как она часами нежилась в тени красных листьев, устраивала пикники для племянников, искала жучков для Хелейны, хоть ужасно их боялась. В глубине души Эймонд надеялся, что сестра вернётся сюда, придёт посидеть под ветвями старого дерева, как в былые дни. Поэтому каждый день он приходил туда в одно и то же время, с надеждой глядя на тропу.

Вот и сейчас он сидел, упершись локтями в согнутые колени, и всматривался в полумрак, освещённый несколькими факелами. Пламя танцевало от лёгкого дуновения ветра и казалось, вот-вот потухнет. Перебирая в руках медальон с сапфировым камнем, Эймонд продолжал ждать прихода возлюбленной. Он надеялся, что она придёт, надеялся так же, как и вчера, хотел вручить ей подарок и извиниться. Даже забавно, что гордый принц был готов наступить на горло собственной гордости и умолять Вейллу о прощении.

Пусть ругается и кричит, пусть ударит — только бы не была равнодушной. Эймонд уже не в силах выносить её холодный взгляд и отчуждённость. Он был готов на любые условия, лишь бы она снова заговорила с ним как прежде, не воротила нос в отвращении, словно он прокажённый.

До ушей резко донеслись шаги. Лёгкий стук каблуков, который не принадлежал страже или кому-то другому. Это была поступь женщины, и Эймонд тут же встрепенулся, поднимая голову. Силуэт направлялся в его сторону, и сердце в груди наполнилось надеждой. Единственный глаз чуть прищурился, пытаясь рассмотреть лицо незваной гостьи. Но вместо желанной рыжизны, под слабым светом луны и факелов, Эймонд разглядел отблеск серебра.

— Эймонд? — чуть удивлённо позвала его Рейнира, придерживая подол алого платья.

Поняв, кто перед ним, Эймонд тут же вскочил на ноги, сжимая в кулаке медальон. От его враждебного настроя Рейнира чуть попятилась назад, прежде чем взять себя в руки.

— Сестра, — сдержанно кивнул он.

Если бы не тусклый свет, он наверняка заметил бы замешательство на лице старшей сестры. Однако и сам Эймонд не испытывал ни малейшей радости от такой встречи.

— Тоже не спится? — неожиданно голос Рейниры стал мягким.

Это бы его удивило, не знай он, какой лживой она умеет быть. Он не собирался оправдываться перед ней и уж точно не собирался задерживаться.

— Я уже уходил, — поспешно ответил принц и шагнул в сторону выхода.

Он знал, что сбегает, но сейчас это казалось лучшим решением. Однако мягкая ладонь, украшенная кольцами, тут же перехватила его за предплечье, когда он проходил мимо неё. Эймонд ощетинился, бросив на сестру злой взгляд, но встретился лишь с мягкой улыбкой.

Теперь, когда они были так близко, он мог рассмотреть черты её лица. Кажется, впервые за столько лет он видел Рейниру так близко. И, к его удивлению, оно совсем не было таким злым, каким он его запомнил. Лёгкая улыбка красовалась на бледном лице, и Эймонд даже нашёл сходство между ними: такой же острый нос, высокие скулы и глаза.

«Может, поэтому мать тебя так любит? Потому что ты похожа на неё?»

— Не уходи так быстро, — тихо произнесла Рейнира. — Составь мне компанию.

Её лицо, освещённое лишь тусклыми факелами, смягчилось. Тонкие губы дрогнули в едва заметной улыбке. Выпустив его руку из хватки, Рейнира с лёгкостью, шурша складками платья, прошла под Чардрево. Эймонда даже поразило, что сестра без тени брезгливости опустилась на землю, аккуратно подбирая юбки под ноги. В полумраке она выглядела по-настоящему величественно, сверкая словно драгоценность.

Нехотя он развернулся к ней корпусом, всё ещё не понимая, почему не ушёл без оглядки. Возможно, ему стало любопытно, а может, дело было в разбившейся у ног надежде — безжалостно растоптанной ожиданием долгожданной встречи. Сестра не явилась, но пришла другая, и Эймонд, возможно, мог бы попытаться извлечь из этого хоть какую-то пользу. Узнать, где Вейлла? Что она думает? Глупая надежда, учитывая, что Рейнира была бы последним человеком, который помог бы ему в отношении с Вейллой.

— Не присядешь? — спросила Рейнира, похлопав ладонью по толстому корню, что выступал из земли.

От её расслабленной позы и лёгкой улыбки внутри всё скрутилось в тугой узел. Было что-то неестественное в тоне сестры. Эймонд никогда не забудет тот голос, полный презрения, с которым Рейнира требовала допросить его в ночь, когда её ублюдок-сын выколол ему глаз. А сейчас она говорила так, словно они обычные брат и сестра. Словно не было между ними многолетней ненависти и презрения.

Нет, Эймонд не купится на этот спектакль. Он не его мать, и парой милых фраз и улыбок туманить ему разум Рейнире не удастся. Понадобится куда больше, чем несколько дежурных слов, полных лжи и лицемерия.

— Я предпочитаю постоять, — сложив руки за спину, принц вытянулся, словно струна, натянутая до предела.

Разумеется, Рейнира уловила это напряжение и не стала настаивать. Он не ушёл, не развернулся с презрением — и это уже было куда больше, чем она могла ожидать от того, кто привык её ненавидеть. И не то чтобы сама Рейнира этим не грешила. Она натворила делов в прошлом и явно не гордилась ни одним из принятых решений. Молодость многое прощает, но последствия неизбежны — и расплачиваться за них приходится всю жизнь. Однако если у неё получилось восстановить мосты, что были сожжены с Вейллой и Алисентой, разве могла она не надеяться, что однажды сумеет сделать то же с братьями?

Рейнира сядет на трон, и когда этот день наступит, ей нужно, чтобы дети Алисенты были не просто её подданными, а союзниками, братьями и сёстрами, о которых она мечтала в детстве.

— Тебе неприятна моя компания, — без тени огорчения произнесла Рейнира, просто stating факт. — Ты ждал не меня.

— О чём ты хотела поговорить, Рейнира? — холод в голосе Эймонда мог бы напугать кого угодно, но на неё не произвёл никакого эффекта.

На бледном лице появилась более отчётливая улыбка, а взгляд смягчился, почти по-матерински. Не будь у Эймонда такой выдержки, его бы передёрнуло.

— И сразу к делу, — светлые глаза заблестели от веселья, что лишь сильнее раздражало его.

Может, дело было в слишком хрупком эго, а может, в том, что он привык быть для всех уродцем, — но подобные вещи Эймонд всегда воспринимал близко к сердцу. Нелегко было игнорировать смешки и злые шутки, которыми окружение обыгрывало его увечье. Это была боль, которую никто не мог понять — и которую он унесёт в могилу, как и обиды, разбитые надежды и гнев, что не утихал ни на мгновение.

— На самом деле я не преследовала цели найти тебя, хотя, признаюсь, была рада этой встрече, — поправляя складки пышной юбки, Рейнира поджала губы, скрывая широкую улыбку.

Эймонд не мог вспомнить случая, когда сестра столько смеялась. Сколько бы он ни пытался, её образ в его памяти всегда был высечен из гордости, высокомерия и заносчивости.

— Не припомню дней, когда ты была искренне рада нашим встречам, — чопорно задрав нос, Эймонд наблюдал, как она снова пытается вернуть платью первоначальную аккуратность. — В нашу последнюю встречу ты весьма успешно делала вид, что меня не существует. Как, впрочем, и всегда. Что изменилось?

Рейнирина рука замерла лишь на мгновение, затем она полностью оставила попытки привести наряд в порядок. Сложила руки на округлившемся животе. Эймонду пришлось приложить усилие, чтобы сдержать рвущийся наружу презрительный смешок. Его сестрица рожала без передышки, и, кажется, её нисколько не страшило, сколько женщин умирают в родах. Скольких детей она уже произвела на свет? Эймонд давно сбился со счёта. Слишком много племянников. Видно, Рейнира всё ещё тешила себя надеждой родить девочку, учитывая то, как часто нянчилась с Шейрой.

— Ты думаешь, я ненавижу тебя? — наконец улыбка исчезла с её губ, и Эймонд ощутил странное облегчение. Невозмутимый взгляд сестры был куда привычнее, чем глаза, светящиеся нежностью, которая ложилась на кожу как проклятие.

— А разве нет?

— Это никогда не было правдой, Эймонд. — Рейнира вздохнула с такой печалью, что он даже опешил. — Я не ненавидела вас… по крайней мере, не так, как ты думаешь. Не стану оправдываться — я была ужасной сестрой и совершила множество ошибок. Не хватит жизни, чтобы исправить их все, но я никогда не желала тебе зла.

Это было почти смешно. Услышать подобное от той, что даже не взглянула на него в ту ночь — ребёнка, измазанного собственной кровью и лишённого глаза. Глаза, который выбил её сын. Нет, она не сочувствовала ему, не просила прощения. Она требовала допросить его, будто это её мальчика изуродовали навеки. Будто не она была для их отца невидимкой долгие годы. Её слова звучали как оскорбление — и поднимали только ярость.

— Тогда это не ты настаивала на тщательном допросе на Дрифтмарке? — несмотря на ровный голос, лицо Эймонда стремительно наливалось яростью. Кулаки, сжатые до побеления, едва удерживали злость, кипящую внутри.

Плечи Рейниры поникли. Она стыдливо отвела взгляд, изучая цветущие кусты неподалёку. Лицо стало печальным, но эта печаль будто была заключена в сталь — каждый мускул под контролем. Эмоции сестра передавала не мимикой, а взглядом: холодным, пронзительным и неожиданно меланхоличным.

— Я не горжусь своими словами, но не стану отрицать, что сейчас поступила бы иначе, — призналась она, не поднимая глаз. Эймонд презрительно фыркнул — будто именно этого и ожидал. — Как любая мать, я буду защищать своих детей до последней капли крови. То же сделает твоя мать, и Хелейна… и Вейлла.

И тут Рейнира посмотрела прямо на него. Смотрела так, словно знала все тайны его сердца, словно читала мысли. От упоминания Вейллы всё внутри сжалось в горькой судороге, и боль стянула рёбра. Эймонд почти физически ощутил, как что-то кольнуло внутри, и сглотнул ком в горле.

— Такова доля матери — защищать своё дитя несмотря ни на что, даже если приходится переступать черту, — она начала вертеть перстень на большом пальце, нервно ощупывая его узоры. — Но я скорблю по твоему глазу, Эймонд. Даже если ты в это не веришь, мне жаль, что это случилось с тобой. И самое ужасное — что это сделал мой сын. Ты тоже моя плоть и кровь, что бы ни произошло. Мне следовало сказать это раньше, но я скажу сейчас.

Эймонд чуть отшатнулся, когда Рейнира поднялась. Её сдержанность дала трещину, распалась осколками. Принц напрягся, готовясь к тому, к чему невозможно быть готовым. Она сделала несколько шагов к нему, уже не заботясь о складках платья.

— Я прошу прощения за то, что Люцерис сделал с тобой. Прошу прощения за то, что Джейкерис и Люцерис изводили тебя в детстве, думая, будто они выше тебя из-за дракона. Прошу прощения за то, что была отвратительной сестрой и требовала расплаты там, где ты не был виноват, — она говорила это прямо ему в лицо, с искренним сожалением. — И я знаю, что моих извинений никогда не будет достаточно. Но сначала я должна была сказать всё это. Меня не было рядом, когда ты был ребёнком. Но теперь я хочу, чтобы мы наконец стали одной семьёй.

Рейнира слабо улыбнулась. В глубине её фиолетовых глаз плескалась надежда. А Эймонду стало смешно. Вихрь эмоций рвал его изнутри, но одно он знал точно: ему омерзительно. Омерзительно видеть, как она опускается до того, чтобы думать, будто её слова что-то изменят. Глупая надежда. Ещё глупее, чем его собственная вера в то, что Вейлла его простит. А ведь Вейлла была куда мягче нравом… но даже у неё есть предел. Она прощает — до поры. Пока терпение не иссякнет. Эймонд же не прощает никогда.

— Я сомневаюсь, что это возможно, — усмехнулся он, отступив на шаг.

Он с удовольствием наблюдал, как меркнет надежда, пылавшая минуту назад. Как грусть ложится на её лицо. И расплылся в довольной усмешке.

— Доброй ночи, сестра, — сказал он холодно и, не дав ей ничего ответить, развернулся и ушёл.

Он не обернулся. И впервые с момента приезда Вейллы ощутил что-то похожее на удовлетворение. Вид разбитой Рейниры оказался на редкость своевременным — и, пожалуй, самой сладкой картиной, какую он видел за последнее время.

***

Джейкерис попросил её подождать. Пять дней — это не так уж и много, но терпение Вейллы иссякло уже на четвёртый. Она старалась не думать об этом, пыталась отвлечь разум, который каждый раз подкидывал ей новые детали в поведении супруга. Всё было бесполезно. Она не могла не думать о возможной измене мужа, не могла не буравить его спину взглядом каждый раз, когда считала, что никто не видит. Даже мысль о том, что Джейкерис изменяет ей с другой, приводила Вейллу в неистовую ярость, от которой ей хотелось крушить всё на своём пути, сметая ураганом вазы и подушки.

Когда это произошло? Нет, не предполагаемая измена — Вейлла из последних сил старалась не думать об этом, иначе ничего бы не уберегло Джейса от её гнева.

Вейлла думала о чувствах. Когда она успела так сильно привязаться к Джейсу, что даже мысль о возможной неверности разрывала её сердце на тысячу кусочков? В какой момент он врос в неё так глубоко и крепко, что тело дрожало от каждого прикосновения, а на лице расцветала одна из самых глупых улыбок? Когда ожидание встречи длиной в день ощущалось как самая длинная луна?

Вейлла не знала. Впрочем, она мало что вообще знала сейчас. Когда-то ей обещали, что любовь расцветёт между ними, если оба будут поливать ростки брака нежностью и заботой. Похоже, то обещание всё же сбылось. Красная камелия расцвела и благоухала, а теперь, когда надвигались грозы, этот нежный цветок между ними дрожал.

Как хрупки отношения между людьми. Как легко их разрушить бурей.

Вейлла выращивала этот цветок два года, перешагивая через недоверие, страхи и одиночество. Она ждала обещанного спокойствия и гармонии слишком долго, чтобы сейчас молча наблюдать, как всё рушится. Однажды она уже пережила неудачу и боль разбитого сердца — и больше такого допустить не собиралась. Она подождёт, как просил Джейкерис, подождёт ещё один день, и если правда окажется хотя бы наполовину такой, какой Вейлле казалась, Джейкерис не увидит рассвета.

«Ты давно не имеешь власти над своим сердцем, муж мой. Ты дал мне клятву — и не одну. Если ты посмел предать хоть одну из них, я обрушу на тебя гнев всех семи преисподней».

И всё же… И всё же мысли были разрушительны. От них не спрятаться, куда бы ты ни взбирался. Вейлла знала эту истину, возможно даже слишком хорошо. Пойти ей и вправду было некуда, негде спрятаться — но ноги сами привели её к покоям отца.

У дверей, как всегда, стояла стража, которая даже не осмелилась смотреть ей в глаза. Таковы приличия: рыцарям не дозволялось разглядывать королевских особ прямо — это считалось неприличным нахальством.

— Ваше высочество, — кивает ей страж.

— Король один? — спрашивает она, скрестив ладони на животе. Странная привычка, что осталась с ней после беременности.

— Да, принцесса.

— Хорошо, — Вейлла тихо сглатывает и чуть задерживает дыхание, словно от волнения. Дрожь в теле едва заметна, но ощутима. — Если кто-то придёт, не говорите, что я внутри. Это приказ.

Рыцарь удивляется, но головы не поднимает, лишь немного хмурит брови. Не в его праве спорить с дочерью короля. Он кивает своему сослуживцу, тот так же пребывает в лёгком недоумении, и они раскрывают перед ней двери в королевские покои.

С тяжёлым сердцем Вейлла переступает порог и вздрагивает, когда двери за ней закрываются. Не в силах удержаться, она бросает взгляд через плечо и, поджав губы, медленно шагает вглубь опочивальни.

Воздух здесь такой же густой, как и прежде. Запах трав давно впитался в стены, и кажется, даже если открыть окна на весь день, запах смерти и ладана никогда полностью не покинет эти комнаты. Полумрак, как всегда, скрывал очертания предметов, но Вейлла проводила здесь столько времени, что могла бы ориентироваться даже в полной тьме.

В камине горел огонь — тело короля было настолько слабым, что уже едва удерживало тепло. Кресла, на которых когда-то восседали владыки, давно пустовали, а стол, где обычно стояли вазы со свежими фруктами, был заполнен стеклянными банками с цветной жидкостью.

Взгляд цепляется за старый макет Валирии — ту, что была до Рока, поглотившего целую цивилизацию. Вейлла, намеренно игнорирующая постанывающего во сне короля, подходит к забытому макету, что когда-то значил для отца больше, чем все его дети. Узкие улочки покрывались пылью, несколько башен обвалились, не выдержав натиска времени и равнодушия обитателей Красного Замка. Теперь это творение великих мастеров было никому не нужно.

Вейлла тянется дрожащей ладонью к фигурке дракона, смутно напоминающего ей Дримфаер, драконицу сестры. Долго вертит её в руках, всматривается в трещинки на белом камне и молчит. Камень потрескался, а у правого крыла она замечает самую большую трещину, замазанную белой глиной.

Думается ей, что когда-то это крыло было сломано, и, желая скрыть дефект, мастер попытался его восстановить, однако время всё равно испортило работу. И, глядя на забытое творение мастеров, Вейлла ощущает тоску.

Она была этим драконом — с поломанным крылом, пытающимся вновь обрести былую силу. И сколько ни латать рану, шрам всё равно будет болеть и напоминать о потерянной мощи. Глина не могла восстановить дефект, лишь скрывала кривую линию от невнимательных глаз.

В глубине души Вейлла тосковала по прошлым дням. Дням, когда на её плечи не ложилась тяжесть долга перед семьёй. Тогда ей казалось, что испытания были сложными, но хотя бы посильными. Сейчас же она не была уверена в собственных силах. На первый взгляд всё было хорошо, желаемое достигнуто. Семья перестала враждовать — по крайней мере, столь открыто.

Матушка снова возобновила дружбу с Рейнирой, и кажется, впервые Вейлла видела её такой счастливой. Их ссора могла омрачить всё происходящее — приятно-утомительную подготовку к турниру, постепенное выравнивание отношений — но их отношения никогда не были простыми. Было больно, да, но хотя бы матушка примирилась с Рейнирой. Только из-за этого Вейлла могла закрыть глаза на собственные чувства и успокаивать себя этим. Хотя тревога о Шейре разъедала её изнутри.

Вейлла тонула в хаосе собственных эмоций. Она слышала шёпот о беловолосой имениннице, что не была похожа ни на отца, ни на мать. Слышала и тихий голос разума, тянувший в сторону подозрений, голосом Томы. Её собственная дрожь при виде Эймонда могла бы сбить её с ног, но, странным чудом, Вейлла всё ещё держалась.

Уставшая, медленно увядающая, почти сломленная — и всё же не спятившая. Она уже не была уверена, что покой когда-нибудь наступит.

Отец в постели кряхтит, скрепя костями, и Вейлла выныривает из хаоса своих мыслей. Наконец посмотрев в сторону ложа, где гниющее тело короля боролось за право на жизнь, Вейлла ощущала лишь пустоту. Она любила его — любила преданным сердцем дочери, которой никогда не стать достаточно желанной, чтобы быть замеченной отцом. Все эти помпезные пиры, извинения, дрожащие руки, тянущиеся к бледным запястьям, — всё это увядало, стоило помутневшим глазам умирающего уже не один год короля увидеть старшую дочь. Вейлла давно признала, что победить в этом бою ей не суждено. Как можно выиграть войну, в которой ты родилась проигравшей?

— Сейчас, мой король, — со вздохом шепчет Вейлла и делает шаг в сторону кровати, чтобы подать отцу маковое молоко, как делала это множество раз.

— Кто-нибудь навещал короля? — доносится приглушённый голос матери за дверью.

Неожиданно Вейлла ощущает панику и даже роняет статуэтку дракона из рук. Камень с глухим звуком ударяется о пол, и крыло отлетает в сторону, закатившись под кресло. Пока стражник за дверью докладывает, что посетителей у короля сегодня не было, за исключением мейстров, Вейлла со всей силы отпихивает носком обуви каменного дракона под стол и, подобрав подол платья, прячется за ширмой у дальней стены. Она не хотела сейчас сталкиваться с матерью, снова видеть её виноватый взгляд и ощущать собственную вину. А теперь, когда эмоции готовы были захоронить её под своей тяжестью, столкновение с матерью стало бы сокрушительным. К тому же, по её распоряжению стражник солгал королеве, и Вейлла не желала подставлять этого мужчину.

Затаившись, Вейлла украдкой заглянула в щёлочку между досками, обитыми бархатом, и наблюдала за матерью. Алисента бегло осмотрела покои мужа, словно чувствуя присутствие ещё кого-то, а затем подорвалась к постели Визериса. Тот едва не задыхался от собственного кашля и тянул дрожащие руки к кубку, что издевательски маячил перед глазами.

— Мой король, — Алисента схватила кубок с маковым молоком и, взобравшись на кровать, помогла супругу испить лекарство, что даровало ему безболезненный сон, но в обмен забирало разум.

Вейлла с неким интересом наблюдала, как мать поит короля из золотого кубка, а после бережно стирает капли макового молока с его иссохших губ своим носовым платком. То, с какой нежностью она поправляла подушки отца, как касалась вспотевшего лба, поразило Вейллу. Она знала, что мать верна отцу, но всегда думала, что первоисточник этого — чрезмерное чувство долга. Теперь же Вейлла понимала: мать любит отца. Да, возможно, не так, как принято любить мужа, но эта любовь казалась ей не менее крепкой. Она родилась из привязанности, из долгих лет под одной крышей, из уважения. Печаль в глазах матери ранила Вейллу. Алисента смотрела на гниющее лицо Визериса и понимала, что, возможно, это последний раз, когда она видит его живым. Вейлла только теперь осознала, что мать большую часть жизни прожила в ожидании смерти мужа. Она наблюдала, как болезнь постепенно уничтожала его, превращая в немощного короля, и своими руками поила его ядом, что хоть немного облегчал страдания тела, позволяя разуму подремать.

Вейлла на секунду закрывает глаза и представляет на месте матери себя, а в постели — Джейкериса. Израненного, измученного, лишившегося силы и красоты, медленно умирающего. И — она, подносящая к его сухим губам золотой кубок с ядом, чтобы хоть каплю облегчить боль…

Она резко раскрывает глаза и с ужасом осознаёт, что не сможет выдержать столь тяжкий груз. Уже от одной мысли её выворачивает наизнанку — а прожить с этим годы она бы и вовсе не смогла.

«На месте матери ты бы спятила», — шепчет голос в голове, и Вейлла даже спорить не станет. Её мать была исключительно сильной женщиной и, возможно, несла свой крест только благодаря огромному сердцу. В Вейлле и части этого сердца не было — слишком гордая.

Время идёт, и Вейлла уже устала прятаться за ширмой. Матушка, усевшись в кресло рядом с постелью отца, начала дремать. Вейлла ждала момента, когда сон победит усталость Алисенты, чтобы незаметно покинуть покои короля. И вот, когда карие глаза, сдавшись, закрываются и Вейлла, подобрав подол платья, собирается выйти из укрытия, массивные двери снова распахиваются. В королевские покои входит Десница, высокомерно задрав подбородок.

— Пекло! — тихо шипит Вейлла и тут же прикусывает язык.

Если встречи с матерью Вейлла просто избегала, то столкновения с дедом не желала и вовсе. Да и как объяснить своё присутствие в покоях отца, если матушка находится здесь уже давно? Осознавая плачевность положения, в которое загнала себя сама, ей оставалось лишь молча ждать удачного момента для побега.

— Отец, — тут же пробуждается Алисента от дремоты, вставая с места.

Вейлла продолжает наблюдать из-за ширмы и замечает, как обеспокоенный взгляд матери метается от спящего короля к Отто. Ей явно не нравится выражение его лица, от чего брови тревожно собираются на переносице.

— Что-то случилось? — тревога на лице королевы отражается в её голосе.

Вейлла еле удержала равновесие, чуть не завалившись всем телом на ширму. Тот небольшой обзор, что позволял ей видеть мраморное лицо деда и обеспокоенное выражение матери, вселял в неё только тревогу. Так уж сложилось, что если десница самолично ищет вас — это всегда к плохим новостям. И видят Боги, за последние дни Вейлла услышала достаточно неприятных вещей, чтобы ожидать самого худшего.

Отто окинул покои государя цепким взглядом, словно его холодным глазам были открыты все тайны, и сейчас он обнаружит Вейллу, прячущуюся в углу. Внутри всё сжалось от напряжения, и Вейлла прижала ладони ко рту, дабы уши деда не уловили её обрывистое дыхание. На пару мгновений ледяные глаза остановились на богато украшенной ширме, где пряталась Вейлла. Взгляд чуть прищурился, словно желал разглядеть в обычной мебели что-то, чего, возможно, и не существовало. Вейлла тут же отпрянула от щёлочки между досками, прижавшись к стене.

— Отец? — Алисента проследила за взглядом отца, пытаясь понять, что он так тщательно рассматривает, и, не заметив ничего примечательного в ширме, которой уже много лет никто не пользовался, снова вернула своё внимание деснице. — По какой причине ты искал меня?

Наконец Отто отвёл взгляд, так и не найдя желаемого, и посмотрел на дочь с присущей ему сдержанностью. Вейлла, поджав губы, вернулась на прежнее место, чтобы лучше рассмотреть фигуры матери и деда. Колени всё ещё дрожали, и ей пришлось опереться на них ладонями, дабы снова не потерять равновесие.

— Король спит крепко? — поинтересовался десница, даже не удостоив государя и взглядом.

— Я напоила его маковым молоком, так что сон его глубок, — словно желая удостовериться в своих словах, Алисента бросила быстрый взгляд на гниющее тело в постели и пустой кубок на тумбе.

— Хорошо. То, что я скажу сейчас, не для ушей короля.

На лице Алисенты, словно в зеркале отражённое Вейллой, появилось недоумение. Вейлла навострила уши, стараясь уловить каждый шорох и звук в покоях отца. В её планы не входило становиться случайной свидетельницей очередной интриги деда, но, поскольку Отто Хайтауэр был человеком опасным, Вейлла не собиралась упускать возможность узнать хоть что-то. Учитывая нынешнее положение их семьи, где вражеские клинки были опущены, действия десницы вполне могли снова настропалить обе стороны друг против друга.

— Тебе что-то известно? — Алисента вцепилась в свои руки так крепко, что казалось, вот-вот снова начнёт пускать себе кровь.

Нервозность матери быстро передалась Вейлле, и та сжала кулаки покрепче.

— До меня дошли слухи, что принц Джейкерис после возвращения с севера зачастил в один из съёмных домиков на Шёлковых улицах. Некоторые из этих частных зданий принадлежат лордам при дворе, но большую часть сдают более состоятельные жители Гавани, — спокойно сообщил Отто, пройдя к столику у камина, чтобы налить себе вина.

Его спокойное, почти безразличное лицо резко контрастировало с ужасом, что отразился в глазах Алисенты. Вейлла, продолжавшая подслушивать, скривилась в отвращении, прекрасно понимая, что именно намерен рассказать матери дед. Что ж, отрицать уже не было смысла — Джейкерис и вправду снимает дом для кого-то. И каждую ночь идёт на встречу с этим человеком, кем бы он ни был. Её собственное сердце в который раз трещало по швам, истекая кровью. В отчаянии она прикрыла глаза, сжимая губы в тонкую линию.

— Он завёл любовницу?! — ужаснулась Алисента, в два шага сокращая расстояние между ними.

— Тебя это удивляет? — искренне поразился глупости дочери Отто, поднося кубок к губам.

Столь спокойная реакция деда била по гордости Вейллы, словно дубинка по голове приговорённого. Супружеская верность — редкий дар, выпадающий не каждой женщине. Вейлла знала это. Она знала, что большинство женщин вынуждены закрывать глаза на оскорбительные поступки своих мужей. Но что-то глубоко внутри — тихое, наивное, хрупкое, как младенец — верило, что Джейс был ей верен. Это был голос надежды: покалеченной, разбитой, склеенной заново… но всё ещё живой. Её сердце ломали бесчисленное количество раз, и маленькая частичка души всё же надеялась, верила, что хотя бы в браке с Джейсом ей повезёт. Что хотя бы раз в жизни ей не придётся делить любовь с кем-то. Но вот она здесь, а холодный голос деда, словно издеваясь, подтверждает самые страшные догадки.

«Через пять дней, Вейлла. Через пять дней я расскажу тебе правду», — голос мужа снова эхом прозвучал в её голове. Поджав губы, Вейлла вновь заглянула в щёлочку.

— Как он смеет?! — тихо сокрушалась Алисента, выпучив и без того большие глаза. — Этого просто не может быть! Боги милостивые, какой позор… — чтобы не рухнуть от тяжести услышанного, она упёрлась руками в спинку кресла.

Вейлла понимала, что для матери это сокрушительный удар. Их семья только пришла к перемирию, а теперь все старания летели дракону под хвост. Дед снова делал то, что умел лучше всего — сеял семена раздора там, где ему было угодно. Возможно, ему надоело общество Деймона. А может, старику попросту наскучило наблюдать за возобновившимися отношениями двух давних подруг. А может, он преследовал куда более мерзкие цели. Вейлла не знала и знать не желала. Ей и без того выпало достаточно, чтобы нести ещё и этот груз.

В это время дед, пригубив немного вина, продолжил с тоном искреннего разочарования:

— Я говорил тебе, предупреждал подготовить Вейллу, — совершенно не впечатлённый нарастающей истерикой дочери, произнёс Отто. Казалось, вино в его руках интересовало его больше, чем назревающий скандал. — Нужно было выдать её за Ланнистера, когда была такая возможность.

Вейлла морщится от отвращения. Дед в очередной раз доказывал, что судьбы членов семьи его абсолютно не волнуют. Пока его главной целью оставалась власть и место под солнцем, Отто продолжал говорить о близких как о средствах для достижения собственных целей.

И если для Вейллы это было не ново, то матушка пребывала в искреннем смятении, словно не ведала, на какие крайности может пойти Десница Короля.

— Ты не можешь быть серьёзным?! — в ужасе ахает Алисента, глядя в лицо человеку, что без зазрения совести подложил её под старика. — Вейлла замужем, и замужем вот уже третий год! — голос срывается на полукрик, и, прежде чем дед укажет на это, матушка тут же снижает тон на полтора уровня. — Измена этого мальчишки ничего не меняет! Он не осмелится вынести столь мерзкое деяние на всеобщее обозрение. Хотя бы ради сохранности…

— Прекрати быть такой наивной, Алисента, — цокает мужчина, откладывая кубок. — Мне не нужно напоминать тебе об этом, ты и так всё прекрасно видишь. Среди знати нынче ходит только один разговор — о беловолосом младенце.

Сердце пропускает удар, и Вейлла прикрывает глаза, чтобы не позволить слезам потечь по щекам.

И вот снова… снова шёпот становится отчётливым — достаточно громким для её ушей. Омерзительная клевета так плотно ложится на имя её дочери, что сколько Вейлла ни старалась, стереть её не получалось. Её невинное дитя, ещё совсем младенец! Шейра рождена в законном браке, но слова деда вновь подтверждают горькую истину: законнорождённость не гарантирует, что люди не будут шептаться об истинном происхождении.

Гнев окутывает её с новой силой. Ярость, испытанная в ночь приезда в Гавань, снова возвращается в измученную душу. Вейлле хочется выйти из укрытия, повысить голос, потребовать забрать омерзительные обвинения назад. Её дочь — законнорождённый ребёнок! Шейра не бастард! Это истина, и её подтвердят все, кто жил с ними под одной крышей в доме предков. Вейлла не изменяла Джейкерису! Даже мысли такой не допускала! Тогда почему наличие серебра в волосах дочери так легко подрывает её репутацию?!

И несмотря на всю ярость, несмотря на желание защитить себя и честь своей девочки, Вейлла крепко поджимает дрожащие губы и продолжает слушать.

— Отец, Вейлла невинна, она бы не осмелилась на такое, — голос матери слегка дрожит, выдавая её неуверенность в собственных словах.

Вейлле становится тошно от этого.

— Разве? — усмехается дед. — Она расхаживает с Шейрой на руках по всему замку, выставляя на обозрение столь явное отличие. Да ещё её выходка в день пира.

В голосе Отто насмешка переплетена с презрением. Вейлла замечает, как бледнеет мать, как та отчаянно пытается придумать оправдание её поступку. Но Вейлла не нуждается в её защитах. Чёрное платье она надела намеренно, едва успев подогнать его в срок. Её вели обида на мать и её подозрения в столь тяжком проступке, и единственное, чего желала Вейлла, — уколоть мать в ответ. Жалела ли она о своём решении? Лишь отчасти. Вейлла знала, что у такой импульсивной выходки будут последствия, и думала, что будет к ним готова. Но как оказалось, это была жалкая ложь, которой она тешила себя.

— Она заверила меня, что Шейра — дочь Джейкериса. Она не стала бы лгать! — намеренно игнорируя последние слова отца, Алисента продолжала защищать её перед ним.

Вейлла могла бы оценить протесты матери, не будь она так погружена в собственную боль. Удивительно, как Алисента, недавно обвинявшая её в измене, теперь так яростно отрицает это. Словно только у неё одной было право сомневаться в благочестивости своей дочери.

— Конечно, она заверила тебя, что дитя законнорождённо. Стала бы мать так бездумно подвергать риску права собственного ребёнка? — дед явно терял терпение и устало опустился в пустое кресло у несложенного камина. — Сама подумай: скажи Вейлла обратное, и её ребёнок в то же мгновение лишится не только трона, но и всех прав в принципе.

И правда, зачем? Вейлле всё сложнее было сдерживать рвущийся наружу вопль.

«Моя дочь не бастард! Она не ублюдок!» — кричало сердце, в то время как разум призывал к спокойствию. Она знала, что сейчас бессильна. Крики ничего не решат, а только укрепят подозрения, которые уже стали почти утверждением. Вейлле необходимо было оставаться незаметной, пока в королевских покоях находился Десница. Она должна была пережить этот разговор, чтобы потом понять, как поступить. Как бы больно ни было слушать наглую клевету, Вейлла осознавала: услышанное сейчас может помочь ей. Если дед снова что-то замышляет — она будет знать.

— Нет, всё равно, Вейлла не солгала бы мне! — вспыхнула королева и замолчала.

Отец крепко дремал, постанывая во сне. Вейлла понимала: напоив Короля маковым молоком, мать с дедом могли обсуждать что угодно, не боясь быть услышанными. И в этом было что-то омерзительное. Присутствие монарха должно вселять страх и уважение; люди, даже самые приближённые, обязаны тщательно обдумывать каждое слово перед государем. Но состояние Визериса развязывало всем языки и руки, и Вейлла, будучи его дочерью, впервые остро осознала, насколько тяжко бремя клейма шлюхи. Возможно, сейчас они с Рейнирой были похожи как никогда — за исключением одной детали: Вейлла родила дитя от законного супруга и никаким бастардам жизнь не давала.

От яростных протестов дочери лицо Отто помрачнело. Он устало опёрся локтем о подлокотник и обречённо массировал веки, пытаясь снять напряжение. Из своего укрытия Вейлла видела, как сгорбилась обычно прямая спина одного из самых могущественных мужчин Вестероса, и не могла не злорадствовать. Дед старел и медленно терял власть над дочерью. Пока Алисента любила своих детей, Отто никогда не смог бы настроить её против них.

— Твоя любовь делает тебя слепой, Алисента. Твои дети много лет крутили роман прямо у тебя перед глазами, но ты закрывала на это глаза, — устало произнёс Отто, хрипя.

Вейлла задерживает дыхание, а Алисента, кажется, окончательно поражённая беседой, хватается за край стола, чтобы не рухнуть.

— Эймонд?.. — голос матери дрожит. — Он не стал бы… — заглатывая окончание фразы, Алисента с трудом подавляет ком в горле. Словно само упоминание о детской влюблённости её детей резало ей слух. — Он не стал бы совершать нечто столь безрассудное! К тому же Шейра родилась лишь спустя полтора года после свадьбы! Эймонд не покидал Гавани всё это время.

Разумеется, матушка защищала честь любимого сына. Если её, Вейллы, честь Алисента отстаивала с неуверенностью, словно и сама сомневалась, то чистоте Эймонда она верила безоговорочно. Это причинило бы Вейлле новую боль, не знай она, кого мать из своих детей любила сильнее. Эта её слепота была схожа с отцовской: пока глаза Визериса Миролюбивого видели лишь Рейниру, внимание карих глаз её матери было обращено на Эймонда.

— Официально — да, но как часто ты видела сына в то время? — взгляд, которым Отто одаривает дочь, красноречивей слов, и матушка понимает намёк, но дед всё же добавляет: — Насколько помню, Эймонд тогда частенько пропадал где-то.

Из бледных уст матери вырывается слабый смешок, и, вцепившись в корсет своего изумрудного платья, она отходит от стола, нервно расхаживая по комнате. Вейлле мать кажется загнанной в клетку лисой, которой здесь тесно. Когда-то её домом были леса и поля, а теперь четыре стены из металла стесняли её дух. Вейлла уже не первый год чувствует то же самое.

«Ты никогда и не знала вкуса свободы, принцесса», — насмехается разум голосом деда, и Вейлла тут же морщится от отвращения.

— Это смешно! — заявляет Алисента после длительного молчания. — Будь это правдой, принц Джейкерис первым бы заметил измену Вейллы. Ты и сам знаешь: на Драконьем Камне властвует Деймон. Он не стал бы молча смотреть на тайные встречи Вейллы и Эймонда! Твои домыслы нереальны.

Мать резко оборачивается к деду и смотрит с такой яростью, будто хочет разорвать ему горло. Перед глазами всплывает картина из прошлого, когда неуемная злость и жажда справедливости подталкивали Алисенту вперёд. Тогда она пыталась добиться правды для Эймонда; сейчас же отчаянно пытается доказать его непричастность к порождению королевских ублюдков. На обкусанных губах проступает еле заметная улыбка, пропитанная болью. Что ж, матушка никогда так не защищала её — ни перед Королём, ни перед знатью, и даже перед собственным отцом делала это с такой хрупкой нежностью, что лучше бы не делала вовсе.

— Не имеет значения, что реально, а что нет, Алисента! Действительность такова, что младенец не похож на своих родителей, а теперь ещё и принц Джейкерис спит в чужой постели. Людям не нужна истина, дочь моя: они верят всему, что слышат и видят. А видят они серебро на голове дочери Вейллы, — дед с вызовом принимает огонь в глазах дочери.

Лёд в его серых глазах мгновенно тушит пламя Алисенты, и та вновь прогибается под тяжестью статуса Десницы, дрожа как осенний лист на ветру.

— И что нам… что нам делать? — мать снова хватается за пальцы, сдирая кожу до первых алых капель. — Как быть? Рассказать Рейнире…

— И раскрыть козырь в нашем рукаве? — скептически выгибает бровь Отто, насмехаясь над столь наивной идеей. — Ты сделаешь ей услугу.

Вейлла хмурится. Ей совершенно не нравится, в какое русло уходит разговор. Если прежде они просто обсуждали её честь, то сейчас диалог начинает отдавать королевской изменой. Затаив дыхание, Вейлла снова щурится, всматриваясь в щели между досками.

— Но как же?! — вздыхает мать, вновь начиная расхаживать вдоль камина. — Мы не можем просто молча наблюдать за этим! Вейлла всё ещё жена её сына, их с Джейкерисом дитя…

— Не унаследует ничего, собственно как и сам Джейкерис, — перебивает её Отто тоном, не терпящим возражений. — Какие бы отговорки они ни придумали, народ не потерпит двух бастардов на троне, даже если они королевских кровей. Рейнира не сумеет защитить их, как и мы.

Чароитовые глаза Алисенты округляются от ужаса, дрожь пробегает по телу. Дед говорил о измене! И делал это не страшась спящего Короля, в чьих покоях так спокойно обсуждал узурпацию трона его наследников. Дрожащие руки смыкаются у рта, с силой сжимая челюсти, чтобы не ахнуть. Уши горят — не то от ужаса, не то от злости, медленно заполняющей тело новой волной.

Как они смеют?! Как он смеет даже думать о подобном?!

— Я тебя не понимаю, что ты предлагаешь, если наши руки связаны, — вздыхает Алисента, возводя взгляд к потолку, словно на обтескавшейся шпатлёвке можно найти ответы на все вопросы.

Вейллу поражает, с какой лёгкостью мать игнорирует слова деда, полные измены. Они обсуждают королевский заговор так, словно речь идёт о простых проблемах народа за чаем. Ладони крепче прижались к нижней трети лица, не давая слететь ни звуку. Вейлле нужно было дослушать разговор до конца, чтобы убедиться: это не бред усталого разума.

— То же, что и всегда, Алисента. У Вейллы была задача, и она с ней не справилась. Придётся вернуться к изначальному плану. Ты будешь готовить Эйгона, как и должна была.

Раздаётся первый треск — крупная трещина на стене, которую они так отчаянно пытались скрыть. Сердце пропускает удар, и Вейлла пятится назад, словно хочет убежать.

— Но это значит… — Алисента в ужасе медленно садится за соседнее кресло рядом с Отто, ловя его пристальный взгляд.

Тот смотрит так, словно выискивает пробелы в её решимости, чтобы окончательно сломить любое желание сопротивляться.

— У нас нет других вариантов, Алисента, — жёстко говорит мужчина, приближаясь всем телом. Он знает: если сейчас ослабит хватку, дочь непременно сбежит, разрушив все его планы. — Ради сохранности нашей семьи тебе пора определиться: на чьей ты стороне. Рейнира женщина, и к тому же родила не одного, а сразу трёх бастардов. Вейлла сама подставила и без того непрочную репутацию насельницы. Нам нужно взять всё в свои руки, иначе всё рухнет.

Алисента мотает головой, жмурит глаза и тихо рыдает. Её лицо мертенно бледно и изнеможено, а слова отца бьют по старым ранам. Вейлла не видит обречённость в её позе, но слышит дрожь в голосе матери и последние попытки остановить Отто. Что бы мать ни говорила, Вейлла понимает: перемирие между ними иллюзорно. Она уязвима как никогда.

— Я не могу! Шейра — дочь Вейллы, а то, что ты предлагаешь, — преступление. В каком положении тогда окажется Вейлла?! Отец, ты о ней подумал? — дрожащий голос Алисенты пытается вразумить безумного старика.

Но голос Отто, словно острый меч, отсекает любые попытки сопротивления.

— Я не пытаюсь навредить, Алисента, когда ты это поймёшь?! — вскипает Отто. — Я пытаюсь защитить нашу семью…

— Вейлла часть нашей семьи, отец! — отчаянно восклицает Алисента, с полными слёз глазами. — Она твоя внучка! То, что ты предлагаешь, начнёт ураган, в центре которого окажется Вейлла!

В словах матери отчаяние смешалось со страхом, и Вейлла ощущает это в полной мере. Если дед осуществит задуманное, головы будут слетать с плеч каждый день, и она не уверена, что её голова не станет первой. Живот скручивает страх и ужас, заставляя тело дрожать перед несуществующим топором. Ноги не в силах удержать её, и она снова делает шаг назад, упираясь лопатками в холодную стену. Эта опора удерживает её, и Вейлла медленно оседает вниз, словно пепел.

— У тебя нет другого выбора, Алисента, — тихо говорит Десница, печально глядя в стеклянные глаза дочери. — Ты готова потерять всех своих детей? Или выберешь меньшее из зол?

Пока Король пребывает в тревожных снах, видя, как драконы, сцепившись в смертельном танце, сжигают земли, а Королева скорбно оплакивает мир между ними, в самом углу покоев, спрятавшись за ширмой с резными ножками, дракон с отрезанными крыльями снова истекает кровью.