Цитата из Библии
Я поднялась по скрипучей лестнице в домик на дереве и сразу увидела Фарадея: он сидел у разложенных карт, карандаш за ухом, губы поджаты — весь в своих линиях и пометках. Я, не заходя глубоко, вскинула руку с мятым листком:
— О, Фарадей! Скажи, что тут написано, я не понимаю…
Он даже не удивился — вспомнил, как я однажды забыла слово «лис» по-английски и потом смущённо хихикала. Я протянула ему бумажку. Фарадей пригладил край, прочистил горло и начал вслух — по-английски, но сразу переводя трудные слова простыми:
— “And they will cast them into the fiery furnace…”(и ввергнут их в печь огненную) — и пояснил, глядя на меня: — Это как очень большой жаровенный шкаф, огромная печь с огнём.
— “…there will be weeping and gnashing of teeth.”(там будет плачь и скрежет зубов) — Люди будут плакать и как бы скрипеть зубами от боли, сильно-сильно.
— “Many will cry in torment, seeing the punishment prepared for the wicked.”(Многие будут плакать в муках, видя наказание, уготованное нечестивым) — Торment — это мучение, когда очень плохо и больно долго.
— “There, in the unquenchable fire, they will bear eternal punishment for their sins…” (Там, в огне неугасимом, они понесут манию вечную за свои грехи...) — Unquenchable — огонь, который нельзя погасить, он не гаснет никогда. Eternal punishment — наказание, которое не заканчивается.
Он замолк. Бумага шуршала в его пальцах — тонкая, будто из дешёвого религиозного трактата. Фарадей поднял на меня глаза:
— Это же… вроде из Библии, да? Откуда у тебя?
Я стояла, чуть сутулившись от напряжения; смысл уже ударил в виски, как молотком. В горле пересохло.
— Это было под моими ногами, когда я шла сюда, — выдохнула я. — Я наступила на неё.
Пауза. Я сглотнула и добавила ещё тише: — Я думаю, это оставил он. Кто-то хочет, чтобы я попала в ад.
Тишина сгустилась — тяжёлая, как свинец. Фарадей сжал листок так осторожно, будто тот был обожжённый. Мы просто смотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то общее: холодок от чужой воли, которая лезет в твой дом и в твою голову.
В этот момент на лестнице заскрипели ступени. Поднялся Дейви — остановился на верхней доске, глянул на наши лица и сразу понял: что-то случилось. За ним протиснулись Томми и Вудди. Атмосфера ударила в них, как стена.
— Эй… — Дейви осёкся. — Что тут?
Томми мигом оказался рядом со мной, взгляд метнулся по стенам, по моим рукам, по лицу — проверил, цела ли. Вудди замер у входа, стараясь считать обстановку.
— Что случилось? — жёстко спросил Томми, уже бросив взгляд на бумагу у Фарадея. — Что это?
Фарадей поднял листок чуть выше, голос у него был ровный, но глуше обычного:
— Цитата. Похоже, из Евангелия. Про «огненную печь», «плач и скрежет зубов», «вечное наказание». Мы только что перевели. Она… — он кивнул на меня, — нашла это по дороге. Листок лежал прямо у тропы. Похоже, кто-то оставил специально.
Дейви нахмурился, и в нём вспухла злость:
— Специально для неё, да? Чудесно. Значит, он уже играет словами про «ад».
— Значит, он знает её маршрут, — тихо вставил Вудди. — И время, когда она пойдёт.
Томми отступил на полшага, положил мне ладонь на плечо, мягко, но твёрдо:
— Ты сейчас со мной. Никуда одна, слышишь? — Потом посмотрел на ребят. — Листок — забираем. Тропу — проверим.
Фарадей аккуратно сложил бумагу вчетверо, не ломая шрифт, и спрятал в записную книжку:
— Сохраним как улику. Чернила, бумага — можно понять, свежая ли типография, может, оторвано из трактата. Я позже посмотрю шрифт и язык — местная печать или приезжие проповедники.
— Я пройду вниз по тропе, — коротко сказал Дейви. — Если он оставил ещё «подарки», соберём всё.
— Вудди — со мной, — кивнул Томми. — Смотрите по краям тропы: следы, примятая трава, гвозди, верёвки — всё, что не должно лежать.
— А я… — Фарадей бросил взгляд на меня и добавил мягче: — Я останусь здесь и набросаю, что именно было написано, на всякий. И… — повернулся к мне, — если ты не против, я запишу, во сколько ты вышла и какая дорога у тебя была. Могли засечь по звуку шагов, по свету.
Я кивнула. Томми крепче сжал моё плечо — и в этом простом жесте было всё: «я здесь», «я не отпущу», «он не пройдёт». Внизу затявкал чей-то дворняга, над кроной шевельнулась ветка, и на секунду мне показалось, что где-то там, за яблоней, опять стоит чёрно-белая улыбка. Я моргнула — пусто.
— Мы делаем это тихо, — сказал Томми, уже собранный. — Никакой паники. Но если он думает, что будет меня ею пугать… — он оборвал фразу, не договорив. И этого хватило.
Фарадей положил ладонь на закрытую книжку с листком внутри:
— Он хотел, чтобы ты услышала «вечное наказание». Значит, он верит, что слова ранят. Мы ответим делом. И вместе.