Полтергейст
Я начала всё сильнее ощущать, что дом стал неправильным — не потому, что там что-то громко ворочается, а потому, что в каждом звуке было ощущение чуждого ритма. Половицы так, будто чуть глубже отзвучивали, как будто кто-то слушал нашу речь за стеной; жалюзи бросали тени, которые не совпадали с направлением солнца; старые фотографии на полке казались чуть наклонёнными так, будто кто-то взял их в руки и вернул небрежно. Внутри будто скапливался воздух, в котором уже нельзя было дышать спокойно.
Я попыталась улыбнуться, отмахнуться от дрожи в груди, но потом остановилась и сказала, прежде чем успела передумать:
— Томми, давай позовëм моего брата?
Он посмотрел на меня так, будто я предложила вызвать пожарных из-за горелой тостерницы.
— Зачем? — спросил он, с сомнением.
— Чтобы он это убрал. — Я говорила быстро, немного резче, чем хотела, чтобы он услышал серьёзность. — Не говори, что не видел и не веришь мне. Это какая-то хрень и она меня уже бесит. У нас и так проблем хватает.
Он моргнул, прочитав в моём лице смесь раздражения и ненавистной усталости. Я всё пыталась объяснить, но не знала как — оставалось только настаивать. Медленно, из-за упрямства и потому что, видимо, ему надо было вернуть контроль, он согласился.
— Ладно. Приводи его, пусть посмотрит. Только мы остаёмся рядом, — сказал он.
Мы вышли на улицу и сели на низкий бордюр напротив дома, руки дрожали, но я делала вид, что всё под контролем. Томми держал телефон в готовности, нервы натянуты, как струна. Я то и дело оглядывалась на окно, где мы были внутри; внизу, у ворот, прохожие казались ненормально спокойными, будто солнце действовало как успокоительное.
Потом, через несколько минут, он появился — мой брат, Макс. Он шагнул на порог, остановился, оглядел дом как бы невзначай и на секунду посмотрел прямо на меня. В его взгляде было то, что всегда действует — смесь «я тебя прикрою» и «не преувеличивай, не драматизируй». Я почувствовала облегчение, что хоть кто-то нормальный здесь есть.
Тем не менее он всё равно вошёл внутрь — почти механически, будто не способен был оставить нас одних в этом доме. Мы остались снаружи, притворяясь занятыми, притворяясь будто разговариваем, хотя оба слушали каждое движение двери и полувысохший скрип крыльца. Минуты тянулись медленно и густо; в какой-то момент Томми пожал мою руку и крепко сжал, будто тем самым удерживая меня от того, чтобы снова вбежать внутрь и начать всё переворачивать.
Через примерно минут тридцать Макс вышел. Он выглядел так, будто чуть повышенный адреналин прошел по нему и улёгся. На лице — простое, сухое: «всё». Он не говорил много, просто произнёс:
— Всё.
И пошёл прочь, в сторону своего двора, будто больше он не собирался вмешиваться в наши детские дела. Я застыла на месте, наблюдая, как его силуэт растворяется среди домов. Томми поплотнее прижал к себе куртку, потом мотнул головой и предложил, чтобы мы зашли внутрь.
Когда мы переступили порог, дом встретил нас обычной, почти бытовой атмосферой: знакомая мебель, запах старой кожи кресла, пульсирующие в стенах отголоски обычных проблем — крики родителей, забытые тарелки, лежащие у телевизора провода. Ничего мистического больше не происходило. Ни тёмной фигуры в коридоре, ни летающего стакана, ни падающего шкафа — только равномерный, почти утомительный шум семейной жизни.
Мы прошлись по комнатам: проверили шкафы, полки, всё, что мешало днём. Макс сказал, что он ничего не почувствовал, не увидел и не нашёл — просто «какая-то фигня», и, по его мнению, напряжение у нас в голове выдало нам страшилки. Его уверенность была заразительна: Томми смог расслабиться настолько, что первым рассмеялся — смех у него был короткий, почти агрессивный, но в нём слышалась искра облегчения. Я, честно говоря, тоже почувствовала, как с меня падает часть тяжести: возможно, мой организм решил, что если взрослые говорят, что всё в порядке, то, наверное, так и есть.
Мы остались в доме ещё немного — перебирали бумаги, ставили на место вещи, разговаривали тихо и немного скованно, будто обсуждали не тему, а то, что со стыдом прятали под ковёр. Родители всё ещё не вернулись, а брат уже ушёл. Небольшая безопасность, созданная его приходом, исчезла так же быстро, как и появилась, но это было достаточно, чтобы убедить нас вернуться в обычный ритм: план, фонари, списки и вечные подростковые споры.
Тем не менее я заметила, как иногда Томми замирал и вслушивался в обычные ночные звуки, как будто проверял, не появится ли вдруг из них что-то чуждое. Я смотрела на свои пальцы, и в одном из складок кожи у меня всё ещё дрожал коктейль эмоций: облегчение, будто от нас сняли тяжесть, смешанное с острым и неловким ощущением, что возможно мы просто отложили проблему в сторону — не решили её. Мы притворились, что всё хорошо; дом снова выглядел домашним; а мистики, по крайней мере в этот день, не было.