Глава 59
Боль была невыносимой — не просто физической, а всепоглощающей, как будто каждый нерв в моём теле кричал от несправедливости. Тысячи игл вонзались под кожу, смешиваясь с жгучим стыдом, от которого сводило челюсти. Я закричал — хрипло, надломленно, будто голос рвался из глубины разорванной души. В этом крике было всё: ярость, унижение, страх, что я больше не узнаю себя в зеркале. По спине пробежала дрожь, словно холодные пальцы смерти провели по позвонкам, шепча: «Ты слаб. Ты позволил этому случиться.»
Она поднялась и встала надо мной, и даже её тень казалась ядовитой. Когда её пальцы коснулись верёвок, вяло развязывая узлы, я чуть не задохнулся от вспышки гнева. Запястья горели огнём, а на левой руке алело кровавое пятно — словно клеймо, выжженное её равнодушием. От этого вида желудок сжался в комок, горло заполнила кислота, и я едва сдержал рвотный позыв. Воздух вокруг пах металлом — или это кровь пульсировала в висках, заглушая всё, кроме звона в ушах? Слёзы текли безостановочно, смешиваясь с потом на губах, оставляя солёный привкус поражения. Я пытался вспомнить её улыбку, ту самую, что когда-то грела, как первое весеннее солнце, но теперь в памяти всплывали только осколки — острые, как стекло. Её смех, который теперь звучал как насмешка. Её прикосновения, оставляющие на коже не тепло, а синяки.
— Почему? — прошептал разум в пустоту, но ответом стала лишь тишина, густая, как смола. Я закрыл глаза, надеясь, что это кошмар, что вот-вот очнусь в своей постели, где воздух пропитан её духами, а не страхом. Но, открыв их снова, увидел всё то же: её фигуру — чужую, отдаляющуюся.
Ноги подкосились при попытке встать. Ладони впились в край кровати, оставляя вмятины на простыне. Каждая мышца ныла, будто я пробежал марафон по битому стеклу. А сердце... оно не билось — оно рвалось из груди, как пленённая птица, готовая разорвать клетку рёбер. Ноги дрожали, как подстреленные птицы, но я упёрся ладонями в колени, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Это была боль-якорь, удерживающая меня от падения в бездну.
Она схватила мою руку, и её прикосновение обожгло. Не метафорически — будто её пальцы оставили на запястье химический ожог.
— Максим? — её голос дрогнул, но я распознал фальшь. Это был тон актрисы, которая забыла текст. Я дёрнулся, и её ноготь прочертил кровавую полосу по моей ладони. Больше я не её. Никогда.
Ванная поглотила меня, как чрево каменного чудовища. Я щёлкнул замком, звук металла упал в тишину, как приговор. Зеркало показало не меня — существо с запавшими глазами, чьи зрачки расширились от адреналина. Отражение моргнуло мне красными глазами, лицо было бледным, как полотно. Я прикоснулся к стеклу, и оно запотело от дыхания, стирая границы между реальностью и кошмаром.
— Никогда больше, — пообещал я своему отражению, стиснув зубы до хруста, — Никогда.
Вода из душа ударила по спине ледяными иглами, но я не выключил её. Пусть тело немеет, пусть кожа синеет — это лучше, чем чувствовать её следы.
— Ты же... любила? — прошипел я мысленно, но слова застряли в горле, растворившись в горьком смехе. Любовь? Нет. Это была игра в одни ворота, где я — мяч, который пинали до последней капли доверия. Я потрогал окровавленное запястье, и боль пронзила тело, как электрический разряд. Но эта боль была сладкой — она напоминала, что я ещё жив. Что ещё могу чувствовать.
А потом пришло осознание: я хочу помнить эту боль. Чтобы больше никогда не подпустить её близко, чтобы каждый шрам стал уроком, выжженным в памяти.
Катрин перешла черту. Это уже не было игрой — её смех звенел, как разбитое стекло, а глаза блестели холодным азартом, словно она наблюдала за мучениями лабораторной мыши. Моя душа рвалась на части: одна тянулась за воспоминаниями о её нежных пальцах в моих волосах, другая кричала, что этот человек — чужой.
Рыдания вырывались из горла хриплыми спазмами. Я кусал кулак, пытаясь заглушить звук, но слёзы текли в унисон со струями воды, смывая в сливное отверстие обрывки надежд. В ушах гудело: «Ты верил. Ты сам позволил.» Я бил кулаком по кафелю, пока суставы не онемели, превратившись в кровавое месиво. Боль была ясной. Честной. В отличие от её слов. Они были пустыми, как ветры в пустой комнате — нечестными. Ложными.
Когда я вышел, завернувшись в халат, пахнущий её гелем для душа — теперь смесь мяты и предательства — я увидел её. Девушка сидела на полу, прижав колени к груди. Её плечи дёргались в фальшивых судорогах — я видел эти же движения, когда она разыгрывала обиду в спорах. Я знал эти движения, знал, что за ними стояло только желание манипулировать, скрыть всё то, что было под маской.
— Макс, прости, я не хотела... — голос её дрожал, но пальцы, цеплявшиеся за мой рукав, были твёрдыми, как тиски.
Я молча отсторонился, собирая вещи. Я ощущал каждый предмет, как гвоздь в крышку гроба наших отношений: зубная щётка, её подаренный браслет с шипами, оставивший шрам на запястье.
Бунтарка вцепилась мне в плечи, тряся так, что зубы клацали, как кости в погремушке, но я не реагировал. Я обернулся. Её лицо было мокрым, но глаза... О, Боже. Глаза оставались сухими. В тот миг я увидел: её слёзы — просто солёная вода. В них не было ни капли боли.
"Любовь не оставляет синяков", — думал я, глядя ей в глаза, и мои слова упали между нами, как ножницы, перерезавшие последнюю нить.
— Максим, что ты делаешь? Зачем ты так? — её голос дрожал, словно тонкая струна, готовая лопнуть от напряжения.
Каждое слово врезалось в меня, как лезвие, но я стиснул зубы, подавляя дрожь в руках. Её глаза, обычно яркие, как летнее небо, теперь были затянуты пеленой слёз, а пальцы цеплялись за край моей куртки, будто пытаясь удержать то, что ускользало между нами — то, что я уже не мог вернуть. Я резко отстранился, ощутив, как под рёбрами сжимается ледяной ком боли.
— Это конец. Сегодня моё желание заканчивается, — прозвучало хрипло, будто кто-то вырывал фразы из самой глубины моей груди. — Мы расстаёмся. Я забираю свои вещи и ухожу. Больше я тебя не потревожу.
Она рухнула на кровать, её рыдания смешались с глухим стуком сердца в моих висках.
— Пожалуйста... Не уходи! — выдохнула она, но её мольбы теперь казались далёкими, будто доносились из другого измерения.
Я методично складывал вещи в сумку, избегая взгляда на фотографии на стене — эти застывшие улыбки теперь казались издевательскими. Каждая клетка тела кричала: «Остановись!», но я глушил этот голос, как глушат пламя. Я был разочарован — не только в ней, но и в себе. В том, как долго притворялся, что её штормы не ранят, а её холод — не обжигает.
Переодевшись, я аккуратно сложил халат на место, словно пытаясь привести в порядок не только вещи, но и свои мысли. Взял свои вещи и направился к двери. Сердце сжималось от тяжести, которую я не мог объяснить. Катрин сидела на кровати, её плечи слегка подрагивали, а по щекам текли слёзы. Я видел, как она пыталась сдержаться, но её горе было сильнее. Когда я уходил, её плач стал тише, но от этого только больнее.
Я ушёл, оставив её плачущей на кровати. И в тот момент я понял: наши отношения были ошибкой. Огромной, болезненной ошибкой. И я должен был исправить её, пока не стало слишком поздно.
Дверь захлопнулась с тихим щелчком, будто ставя точку в нашей истории. Улица встретила меня порывом ветра, который впивался в кожу. Я шёл, не разбирая пути, вдыхая воздух, пахнущий дождём и горечью. Фонари мерцали, как прерывистые воспоминания, а сердце, разбитое на осколки, всё ещё пыталось собраться воедино.
Раньше я бы никогда не решился на такой шаг. Но увидев её такой — сломленной, но всё ещё прекрасной, — я понял, что не могу остаться. Наши отношения были ошибкой. Всё, что было между нами, казалось теперь иллюзией, игрой, в которую мы оба слишком глубоко погрузились. И сейчас, на третьей неделе, я наконец осознал, что пора остановиться, пока мы не разрушили друг друга окончательно.
Когда-то я бы обнял её, прижал к себе и умолял не плакать. Я бы называл её своей девочкой, своей единственной. Но эта девочка, которую я когда-то знал, исчезла. Или, может быть, её никогда и не было. Я думаю, что всё, во что я влюбился, было лишь моей фантазией. Я сам создал её образ — идеальный, подходящий мне, как ключ к замку. Я видел в ней только свет, игнорируя тени. Но тени были всегда. Она любила гулять по злачным местам, участвовала в опасных спорах и гонках, где ставкой была жизнь. Её друзья, которые считали её шлюхой, были готовы на всё ради драки или очередной дозы адреналина. И её поведение, её мир, начали менять меня. Я становился тем, кем никогда не хотел быть. Я никогда не был таким. Я всегда был тихим, добрым парнем, который ценил спокойствие и умеренность. Я хотел вернуться к своей старой жизни, где никто не причинял мне боли. Ну, кроме моих родителей, конечно.
Я должен вернуться обратно. Забыть о Бунтарке, которая когда-то казалась мне всем. Заняться привычными делами. Учёба, общежитие, пары — всё это теперь станет моим убежищем. Я оставлю вещи в комнате и пойду на занятия, делая вид, что Катрин больше не существует в моём мире. Она станет призраком, тенью, которую я оставлю в прошлом.
— Правильно ли это? — шептал внутренний голос, но я гнал сомнения прочь. Она — ураган в платье из шёлка, а я — тихая гавань, где даже волны шепчутся с берегом. Мы пытались слиться в один штрих на холсте жизни, но стали лишь кляксой, где чёрное пожирало белое.
Сквозь туман в голове проступила ясность: мы были двумя полюсами, притяжение которых рождало только боль. Она — огонь, жаждущий сжечь всё ради сиюминутного света. Я — земля, что жаждет лишь покоя и корней. Наши миры столкнулись по ошибке, оставив после себя трещины. И теперь, шагая в пустоту, я вдруг почувствовал... облегчение. Как будто сбросил камень, который тащил меня на дно. Да, будет больно. Да, ночью я буду просыпаться от эха её смеха. Но однажды её образ поблекнет, как старые чёрно-белые снимки, а я научусь дышать снова.
Теперь всё вернётся на круги своя. Она будет жить своей жизнью, а я — своей. Она будет тусить ночи напролёт, а я буду учиться, погружаясь в книги и лекции. Мы как ночь и день, и наши пути больше не пересекутся. И я понял: это к лучшему. Потому что иначе один из нас исчезнет. И я не хотел, чтобы этим человеком был я. И я выбрал жизнь. Я хочу жить. Даже если это будет жизнь без неё.