Вкус дома

Через покрытое морозом окно открывался дивный вид на заснеженные пейзажи, мимо которых мчался поезд. С каждой секундой Лалиса Манобан всё ближе к дому и дальше от Сеула, где она работала горничной и гувернанткой. Скоро вокзал Солт-Мирон, где её будет ждать отец, чтобы отвезти Лису и её попутчика, Чон Чонгука, до ее родного города Пусана. Они поедут на семейной телеге, а не на автомобиле, которые окружали её с весны.

Лиса счастливо вздохнула. Снег на земле и Скалистые горы верно указывали, что она покинула Сеул. На фоне этих пейзажей она выросла. Кареглазая скучала по смене сезонов. И вот теперь она почти дома. Лис с нетерпением ждала встречи с семьёй и мечтала раздать рождественские подарки, купленные для них в Корею.

Она нашла брошку для матери и трубку ручной работы для отца. Купила два зонтика от солнца для младших сестричек и набор металлических автомобилей для маленького братика. Девушка представляла, как родные открывают свои подарки и слушают о её приключениях. Как в сочельник они наряжают ёлку, недавно срубленную в каньоне мистером Мином, а потом сядут распивать травяной чай у огня, пока мать читает рождественскую историю из Евангелия от Луки. Закончив слушать священное писание, они пойдут на улицу распевать рождественские гимны, а потом вернутся домой за специальным праздничным лакомством - ирисками, покрытыми грецкими орехами, которые мама делает только на Рождество. Каждый год, как только начинала опадать листва, Манобан уже мечтала об ирисках.

Кроме этого, декабрь в Пусане отличался от июля лишь лёгкой прохладой. Листья почти не меняли окрас. «Зима», которую покинула ее, больше похожа на весну в Тэгу. Как-то странно видеть рождественские венки на дверях и мишуру с гирляндами на магазинах. Откровенно говоря, Рождество в Сеуле не ощущалось.

Ни о каком праздничном настроении не могло быть и речи, пока Лалиса не переступит порог отчего дома, не обнимет близких и не почувствует аромат маминых ирисок. От этих мыслей её затрясло от нетерпения. Она изнывала от желания обнять родных, почувствовать, как усы отца щекочут щеку, услышать, как мать нежным голосом поёт рождественские гимны, пока готовит апельсиновые булочки, в то время как сама Лиса уговаривает младших сестрёнок не скользить по деревянному полу в чулках, чтобы те не порвались.

Поняв, насколько стремится даже к проказам сестёр, Лиса рассмеялась над собой.

- Что смешного? - спросил рядом сидящей Чон, приоткрыв глаза.

- О, ничего, - ответила девушка - Мне просто не терпится доехать до дома.

Она отвернулась к окну в надежде, что Гук снова заснёт. Он тоже отправился на работу на Запад, только в Пусан. Они выросли в квартале друг от друга, поэтому в их совместной поездке домой не было ничего удивительного. Отец настоял, ради её безопасности. Хотя, из всех людей в мире, именно рядом с Чон Чонгуком она чувствовала себя менее защищённой.

Однако у нее не хватило духу признаться родителям, что она думает о мальчике Чона. Он был вечным шалопаем. Однажды, когда им было по десять, Чонгук закинул её в огромный мусорный бак на заднем дворе школы. Даже тогда он был до нелепого высоким и крепким для своего возраста, чтобы она смогла дать хоть какой-то отпор. Кареглазая просидела в том бочке пятнадцать минут, прежде чем учительница, мисс О Тэ Хи, вышла на её поиски. Ее ботинки были навсегда испорчены. Каждый раз глядя на них в течение следующих полутора лет - пока те не износились и стали малы - она слала проклятия на голову парня.

И это лишь один случай из тысячи.

В этом отношении Чон её больше не пугал. С возрастом он научился прилично вести себя на людях. Он больше не макал кончики её кос в белую краску, как сделал на одиннадцатилетие. После этого мать обрезала ей волосы на семь с половиной сантиметров. Она до сих пор не простила парню, что по его милости у неё была самая короткая стрижка во всей школе.

В тринадцать, в попытке напугать, он поднёс к ней горячую свечу. Лиса не желала поддаваться и с воплем убегать прочь, но он не сдавался, пока свеча не накренилась и воск капнул на её любимый фартук. Тогда она закричала, поскольку испортила его.

К пятнадцати он запер её в школьном шкафу и подменил в сумке для ленча пирог на бумажный пакет с червями.

В двадцать один Чонгук больше не позволял себе подобных шалостей – по крайней мере, она такого не слышала. И все же, мальчик или мужчина, Гук остался любителем всякого рода шуточек, поэтому она сидела как на иголках с момента отправления.

До сих пор парень не учинил ничего глупого или раздражительного, если не считать нескольких саркастических замечаний в адрес остальных пассажиров, когда они зашли в вагон. Она не знала, стоит ли воспринимать его учтивость как повод перестать волноваться, или это затишье перед бурей, и он с минуты на минуту выкинет свой очередной коронный фортель. Тем больше причин желать, чтобы он уснул.
Он снова опустил подбородок на скрещённые руки, сменил позу и хмыкнул.

«Как по-джентльменски», - подумала девушка, покачав головой.

- Ещё долго? - спросил Чон.

Он спрашивал об этом десять минут назад.  не знала ответа тогда, и не знает его теперь. Лиса уняла раздражение, чтобы не выдать себя.

- Без понятия.

Может, он задремлет и проспит остаток пути.

Раздалось очередное ворчание:

- Снег, - буркнул у
парень. - Как же хорошо без него.

Она изумлённо уставилась на него, услышав такую ересь.

- Но ведь Рождество не Рождество без заснеженных гор и серебристого от мороза дыхания. - Лалиса кивнула на проносящийся за окном пейзаж. - Это только начало. Наконец декабрь начинает выглядеть как декабрь. Но для меня настоящее Рождество не наступит, пока я не буду со своей семьёй.
Он ничего не ответил. Его шляпа немного съехала на лицо, что ещё сильней разозлило блондинку. Самое меньшее, что он мог сделать - это набраться манер и подобающе вести разговор. Она приподняла поля его шляпы. Открыв правый глаз, Гук поморщился, словно свет в вагоне причинял ему боль.

- Что? - спросил он.

- Ты настолько не сентиментальный, что не радуешься возможности погостить дома на Рождество?

- Я рад. - Он выхватил у неё шляпу и сел. - Я просто не люблю, когда у меня от холода немеют руки и ноги во время дойки коров. Я бы с радостью жил, где никогда не бывает мороза. Согласен, снег по-своему прекрасен. Однако работать в мороз нелегко.

- О! Я об этом не задумывалась.

Лиса вспомнила о других проявлениях зимы, по которым она не скучала. Например, как выходила из дома январскими ночами или вставала с постели босыми ногами на холодный пол, а бутылка с горячей водой, принесённая с собой перед сном, заледенела ещё несколько часов назад.

Она вдруг резко устыдилась за своё осуждение. Наверняка, Чонгук волновался не только о своих намеченных шалостях. Конечно, он испытывал эмоции помимо тех, что получал, веселясь за чужой счёт. Она уже не та девочка, оставленная в мусорном баке, он уже не мальчишка, закрывший её там. Не долговязый мальчонка, а статный юноша с широкими плечами и узкой талией. Рубашка туго обтягивала торс, который стал могучим благодаря регулярной физической нагрузке. Сердце Лалиса странно забилось в груди, и она почувствовала, как залилась румянцем.

Тяжело сглотнув, девушка постаралось не восхищаться, каким красивым стал парень. Заметив это, она не могла поверить, насколько была слепа к очевидному. При посадке на поезд она видела только то, что ожидала: озорного шалопая, который постоянно её донимал. Теперь вечно взъерошенная копна волос была подстрижена и аккуратно уложена, лишь одна небольшая прядь выбивалась и спадала на правый висок. Стараясь не смотреть на непослушный локон, Лиса потупила взор на свои переплетённые пальцы и попыталась сказать мягче, более сочувственно:

- А ты ждёшь с нетерпением каких-то семейных обычаев?

Повернувшись, он посмотрел на неё:

- Например?

- К примеру, у моей мамы есть особый рецепт ирисок, которые она делает только на Рождество. В доме витает их аромат. Она делает несколько видов, но мои любимые - посыпанные грецким орехом. Для меня Рождество не настанет, если я не почувствую аромат маминых ирисок.

Он задумчиво кивнул.

- Я люблю ветчину к рождественскому ужину. И моя мама печёт вкусные рулеты. - Судя по интонации, он не был до конца уверен, об это ли она спрашивает. - С другой стороны, ветчину мы едим круглый год. Да и рулеты тоже.

- Я... видно, что тебе это по душе, - ответила Манобан, стараясь изо всех сил подтвердить его предложение. Чонгук казался таким искренним, сильнее, чем она ожидала. Девушка попробовала сменить тактику. - А вы ставите дома ёлку?

Несколько минут Чон вглядывался ей в глаза, и Лиса могла поклясться, что увидела в них печаль. Потом он снова покачал головой.

- Нет. - Он стал расковыривать мозоль на левой ладони. - Только венок из еловых веток. - Он поднял голову. - Но мы вешаем носки над камином.

- Вот! - воскликнула Лис. - Носки - замечательная традиция.

Парень кивнул и продолжил ковырять мозоль. Она хотела протянуть руку и остановить его. Создавалось чувство, будто он пытается расковырять в себе дыру. Но затея глупая. Ради бога, это же Чон Чонгук. В его сто восьмидесяти пяти сантиметровом мускулистом теле нет ни грамма нежности. Она покраснела при мысли о его мускулатуре, а потом облизала губы и откашлялась, словно остальные попутчики могли понять ход её мыслей.

Что, если Чонгук искренне опечален и просто скрывает это?

С любопытством она окинула взглядом его лицо, но прежде чем отвела взор заметила опущенные уголки губ и морщинку, залёгшую на лбу. Лисе захотелось потянуться и разгладить её.

- Мы скоро будем дома, - сказала она в надежде, что это поможет.

Он молча кивнул. В груди странно защемило. Интуиция подсказывала, что в Чон Чонгуке сокрыта глубина. Возможно, он уже не тот ужасный балагур.

Когда они подъехали к железнодорожной станции Солт-Лейк-Сити, парень поднял голову, а увидев город и вывески за окном вагона, сразу оживился. Печаль рассеялась точно дым. От этого зрелища на губах девушки заиграла улыбка. Когда поезд с визгом остановился, она подивилась собственной реакции.

Неужели она на самом деле всей душой надеялась, что Чонгук счастлив?

«Что-то явно не так, - подумала она со смешком. - Видимо, я простудилась».