Переписать начисто

Стоит Сяо Хуа узнать от бабушки, как она опростоволосилась, оставив Ин Цзиньлуна на ночь без теплой комнаты, тут же кидается просить прощения у юноши, по случайности застав его с Мэй Юншэном в заснеженном саду. Оба они успели попрощаться с Шуан Минчжу, которая отбыла в Айне, не в силах оставить своих (и еще кое-чьих) учеников надолго.

— Я очень сожалею! — она без предисловия низко кланяется перед обоими, сложив руки в извиняющемся жесте. — Простите меня, эта глупая Сяо забыла разжечь очаг перед уходом и доставила вам много неприятностей.

Сяо Хуа сделалось ужасно стыдно: хоть ей с первого взгляда не слишком-то понравился Ин Цзиньлун, жестокой она никогда не была. Она могла строить гримасы за спиной или дразнить у себя в уме его глупое упрямство, но оставить замерзать на ночь в холодной комнате — такое выше ее сил! И даже почти не вызывает возмущения тот факт, что юноша провел ночь в комнате Мэй Юншэна, заработав себе эту привилегию не иначе как из жалости учителя; по крайней мере, глупость Сяо Хуа не обошлась Цзиньлуну слишком дорого, и теперь совесть не съест ее с потрохами.

Старейшина не спешит взять слово и простить девушке ее оплошность — в конечном счете не он оказался пострадавшим в этой ситуации. Молчаливо смотрит на смущенного и сбитого с толку Ин Цзиньлуна, который с просьбой о помощи оглядывается на наставника. А что наставник? Вину признают перед учеником — ему извинения и принимать.

— В-все в порядке! — он растерянно машет руками, пытаясь, не прикасаясь, заставить девушку выпрямиться. — Ничего страшного не произошло, благодаря учителю я спал в тепле, ты не должна извиняться.

— А вот и должна! — она выпрямляется в полный рост, оказываясь немного выше Ин Цзиньлуна, которому в силу возраста только предстояло вырасти в статного юношу. — И только если ты меня прощаешь, моя душа сможет быть спокойна.

— К-конечно прощаю тебя, — юноша смущается, на шаг отступив от Сяо Хуа.

Он хочет оглянуться на наставника, словно спрашивая, правильно ли все сделал. Ин Цзиньлун мог по пальцам пересчитать все случаи, когда кто-то извинялся перед ним в Айне. И то это были всего лишь дежурные фразы, не скрывающие под собой ничего и не несшие никакой искренности. Честность, присущая девушке, выросшей вдали от нравов бессмертных заклинателей, оказалась для него чем-то непривычным.

— А вы? — Сяо Хуа переводит взгляд на хранившего молчание старейшину.

— Это имеет ко мне какое-либо отношение? — Мэй Юншэн изображает удивление.

— Ну, вам пришлось... — девушка начинает, но старейшина мягко и вместе с тем настойчиво ее перебивает:

— В порыве помочь нет места слову «пришлось», я ведь уже говорил тебе? — он убирает руки за спину, принимая вид настоящего уважаемого наставника. — Именно это сегодня я собирался преподать Ин Цзиньлуну.

Слова учителя, сказанные без холода и скрытой неприязни, заставляют мальчишку вздрогнуть: звуков его имени будто касается свежий ветерок, оставляя их чистыми и ясными, словно расчистившееся от облаков бездонное небо.

— Ты слушаешь меня, Ин Цзиньлун? — строго обращается к витающему в облаках ученику Мэй Юншэн, пытаясь приукрасить свои ничтожные познания в области воспитания детей актерским мастерством.

— Этот ученик внимательно слушает наставления учителя! — серьезно отзывается юноша, оборачиваясь к старейшине и смотря на него с искренним воодушевлением.

Едва он оправляется от мысли о том, что разочаровывает учителя одним своим существованием, как тот берется лично наставлять его! Как будто он его не единственный, а самый одаренный ученик! Тем смешнее, что в сущности главный герой как раз-таки и является самым одаренным учеником не только лишь Мэй Юншэна или Айне, но и, пожалуй, всего континента.

Бессмертный в душе хочет лишь закрыть лицо широкими рукавами своего одеяния, чтобы дети не видели его позора, и горько рассмеяться. Ну что за паяц ты, Мэй Юншэн! Ноша учителя никогда не была по тебе, так с какой радости за тебя сейчас отдувается твой читатель? Ох уж эта эмпатия к литературным персонажам, ей богу, она не доводит до хорошего.

— Помощь ближнему — великая добродетель, и это знает каждый совершенствующийся. Но как много из них действительно обращает свой взор на тех, кому необходимо помочь?

Юноша поджимает губы, молча признавая, что еще не сталкивался в Айне ни с кем, кто бы стремился оказать нуждающемуся какую-либо помощь, если только это не близкие друзья. Да и сам Ин Цзиньлун, занятый выживанием и обороной от нападок и ранящего безразличия окружающих, не задумывался о подобном.

Он, конечно же, принимает все на свой счет. Догадываясь о том по изменившемуся облику главного героя, Мэй Юншэн не спешит развеять его тяжелые мысли: чего будет стоить старейшине начать убеждать ученика, что тот не имел ресурса на помощь, пока сам старался сохранить себя.

— Сяо Хуа, — этот бессмертный делает то, что умеет лучше всего: перекладывает проблемы с больной головы на здоровую, — я доверяю тебе Ин Цзиньлуна как старшей, поэтому время от времени бери его с собой в деревню, чтобы у него появилась возможность проявить себя.

Девушка еще в прошлый раз успела смириться со своей ролью няньки, а вот для мальчика такой поворот событий оказывается весьма неожиданным.

— Но я думал, что учитель... — он запинается.

— Конечно, я буду наставлять тебя в остальном, — Мэй Юншэн сдерживает желание мученически застонать и в голос пожаловаться небу на свои злоключения, — но какой прок от учебы, если знание никак не подкрепляется делом?

Устав разыгрывать из себя мудреца на полставки, он просит Сяо Хуа найти для Ин Цзиньлуна теплую одежду по размеру. Пока что все, что есть у мальчишки из теплой одежды, это та самая теплая шаль, которую по приезду выделила ему девушка. Какая же Шуан Минчжу непредусмотрительная! И все, что остается ученику, — занять себя писанием, которое откопал Мэй Юншэн где-то в вещах прежнего «заключенного» Куньлуня.

«Ха, тоже мне, заключение, — думается Мэй Юншэну, покуда тот спешно покидает двор, стремясь скрыться в лесу до того, как он кому-нибудь понадобится, — была бы моя воля, я провел бы здесь весь остаток вечности».

И если от домочадцев он сбежал успешно, кое-кого его хитрый маневр все равно не обманул. А то: этот некто уже пустил свои корни по всему лесу, получив возможность отдаляться от своего «вместилища» на приличные расстояния.

— Великого бессмертного выжил из его дома его же ученик, — безымянное божество откровенно потешается, явив себя на стволе поваленного дерева.

Обледеневшая кора выглядит не самым комфортным местом для божественного седалища, но что до таких мелочей тому, чье тело лишь красивая иллюзия?

— Меня окружают одни возмутители спокойствия, — скорбно подтверждает старейшина, невесомо ступая по тонкой корке наста, — не предавай моих искренних чувств, становясь одним из них.

— Могу ли я разбить твое сердце? — в тон отзывается божество, тенью показавшись из-за ближайшего тиса. — Не смею даже думать о таком.

А на лице написано, что еще как может. Стоит ему потерять из виду грань, за которой поджидает ничто, как его характер наполняется лукавством и насмешкой. Мэй Юншэн мог бы сказать, что ему не нравятся подобного рода перемены, но зачем врать самому себе?

— Вот и сиди после этого в своем дурацком камне, — ворчит бессмертный, легко переступая коряги и высоко вздымающиеся из земли корни, — на тебя присутствие Ин Цзиньлуна тоже накладывает кое-какие ограничения.

— Тоже мне, проблема. Сам же сказал, что неважно: пусть мальчишка думает себе всякое, покуда он держит свои мысли при себе.

В устах безымянного слова Мэй Юншэна звучат жестоко. Но должно ли ему быть дело до тонкой душевной организации главного героя? Выходит, что да, если он все-таки хочет остаться в живых.

— Существование — такой тяжелый труд, — Мэй Юншэн качает головой, останавливаясь у давно облюбованного ручья, с наслаждением опуская руки в ледяную воду, — по счастью этому миру все еще есть, что предложить даже столь утомленному человеку, как я.

— У меня тоже есть кое-что интересное для тебя, — заговорщики шепчет божество, незаметно склонившись к уху заклинателя: тот чуть ли не подскакивает от удивления.

— Да ну? — он неодобрительно смотрит на нахальное лицо, оказавшееся слишком близко для понятия «личные границы».

— Ну, знаешь, — безымянный наглец отстраняется, понимая, что Юншэна получится скорее возмутить, нежели смутить, — я достаточно освоился и пришел в себя, чтобы не торчать целыми днями поблизости твоего дома.

— Ну тем лучше, — Мэй Юншэн пожимает плечами, — но мне-то что?

Божество обиженно складывает руки на груди, мол, вот ты какой.

— Дослушай уж. Выше в горах, где лес уже кончается, я наткнулся на давно заброшенный дом: его хозяин, должно быть, обосновался там в то время, когда у меня едва имелись силы, чтобы следить за одной-единственной деревней, и я о нем не знал.

Заклинатель стряхивает с себя пренебрежительный вид, переводя внимание со студеной воды, ласкающей его ладонь, на говорящего.

— Мне стало интересно, что за человек там когда-то жил; оказалось, кто-то из ваших, — он произносит последнее слово с неприкрытой иронией, очевидно, подразумевая одного из бессмертных.

Сбежать от мирских забот дабы отшельничать в Куньлуне — Мэй Юншэн так прекрасно понимает совсем незнакомого по сути человека, что едва заметно улыбается.

— Нашел какую-нибудь безделушку из артефактов?

— Я нашел книги, — безымянный самодовольно наблюдает, как во взоре его собеседника появляется отголосок жадности, — много книг в прекрасном состоянии. За такое время они должны были непременно обветшать вместе с заброшенным жилищем, но этого не случилось — кто-то очень постарался, чтобы знания, содержащиеся в них, сохранились на века.

И заканчивает с выразительной самодовольной гордостью.

— Ну что? Это-то тебе интересно? — подтверждения, впрочем, ему и не требуется.

— Отведешь меня туда? — И добавляет для пущего эффекта: — Пожалуйста.

Безымянное божество (одна штука) сломано.

— Куда я от тебя денусь, — ворчит, будто бы это ему чего-то стоит, — но что насчет твоего ученика? Ты его не предупредишь?

Мэй Юншэн легкомысленно отмахивается.

— Найдет, чем заняться, не маленький, — его никто и ничто не заботит перед перспективой получить действительно ценные знания, которые могут помочь ему в будущем.

Рассмотреть вариант с тем, чтобы привязать к себе или как минимум с теплом отнестись к будущему сильнейшему заклинателю всех школ, он, конечно же, не думает.

— Какой-то неправильный из тебя наставник, — с насмешкой ставит диагноз безымянный, направляясь в глубь лесной чащи и маня Мэй Юншэна за собой.

— Я не хочу им быть, — тот послушно идет вслед за божеством, похожим лишь на еще одну лесную тень, — я постоянно натыкаюсь на эти свои дурацкие обязанности, где бы ни находился. Как мне еще к ним относиться?

— Ну мальчик-то не виноват в том, что ты выбрал неверный путь.

Ну что на это ответить? Это не тот выбор, который он нынешний сделал сам.

— Ты верно говоришь, — кусает губы, — но я не знаю, где на этом пути поворот назад. Как я могу заботиться о своих учениках, если мне самому неугодна та жизнь, которую я должен прожить?

И не очень-то долго, если быть откровенным.

— Прояви к нему немного понимания, — предлагает безымянный.

Мэй Юншэн на это только недовольно хмыкает, и они продолжают путь в тишине. У него в прошлом не было ни младшей сестры, ни младшего брата, да что там — даже собаки или кошки. Как-то с читателем оставляли на неделю хомячка, пока его хозяева были в отъезде, и все, что от него требовалось, — вовремя кормить маленький нервный комок шерсти и менять ему воду. И все. Ну не любит он брать на себя ответственность! А тут она сама к нему явилась и на шею повесилась. И если у Сяо Хуа, которая тоже тянулась к Мэй Юншэну, были ее родители, которые ее опекали и любили, то Ин Цзиньлуну достался только этот вот безынициативный наставник.

Деревья успевают смениться редким кустарником, едва выглядывающим голыми ветками из-под снега, когда они достигают ветхого деревянного дома, почти по самую крышу утонувшего в сугробе.

— Удачи тебе с этим, — посмеивается божество.

И ясно от чего! Ему-то материальные преграды все нипочем, чего не скажешь о Мэй Юншэне.

— Это ты мне сейчас предлагаешь вход самому раскапывать? — кисло интересуется бессмертный, уже зная ответ.

— А у тебя есть другие идеи?

Идей ожидаемо нет. Но безымянного это не спасает: Мэй Юншэн догадывается, что раз у этого нахлебника имеется возможность составлять ему конкуренцию в поедании сладкого, то его умений взаимодействовать с физическим миром более чем достаточно на то, чтобы заняться общественно полезной деятельностью.

Так что возятся со снегом они вместе, прежде чем вваливаются в промерзший домишко. Сложно сказать, сколько лет здесь никто не жил, но дерево местами сгнило и рассыпалось в труху. Тем удивительнее обнаружить в проржавевшем и прогнившем сундуке целехонькие книги без отпечатка прошедшего времени.

— Кажется, ты нашел сокровище, — благоговейно выдыхает старейшина, осторожно прикасаясь к находке.

Это чужие воспоминания, оставшиеся от прошлого Мэй Юншэна, но знания, содержащиеся в этих книгах, были большой ценностью. Подобные писания хранились в орденах как огромная редкость, часто остающаяся в тайне для всех непричастных. Взгляда всего лишь на пару страниц хватило, чтобы бессмертный осознал, что за вещь попала к нему в руки.

— Вот видишь, какой я полезный, — божество заглядывает через плечо заклинателя, пытаясь углядеть, чем он так зачарован, — ты ценишь меня недостаточно сильно.

— Да-да, как скажешь, — отзывается Мэй Юншэн, почти не обращая на того внимания.

Безымянный не думает обижаться на него за это, покровительственно улыбаясь самому себе. Ни на небе, ни на земле не найдется того, что сможет выразить его благодарность этому человеку. Божество, когда его нашли, превратилось всего лишь в угасающую искру сознания, которая утратила все, кроме желания не исчезать. Нет ничего более всепоглощающего и неотвратимого, чем пустота небытия. Мэй Юншэн стал тем, кто протянул руку существу, до невозможности жалкому; мир ничего бы не потерял, если бы безымянное божество наконец-таки исчезло.

Один Мэй Юншэн оказался милосерднее всего мира, даже сам того не ведая. И сколько бы он ни прятался за завесой собственного безразличия, он не в силах отвернуться и от Ин Цзиньлуна тоже. Пройдет время, и бессмертный осознает это в достаточной мере, чтобы принять. В любом случае безымянное божество непременно присмотрит за этим человеком, заплутавшим в себе, словно в чаще во время безлунной ночи.

Они обыскивают дом, но кроме книг более ничего ценного не находят. И только на обратном пути Мэй Юншэн нарушает молчание, вспомнив о том, что, вообще-то, он здесь не тет-а-тет с писаниями.

— Я хочу поблагодарить тебя, — нерешительно вступает он, — но...

— Тебе что-то мешает? — божество ехидно фыркает, вопросительно приподнимая бровь.

— В таком случае... я хочу обратиться к тебе по имени.

Безымянный на секунду застывает, заставляя бессмертного тоже остановиться и обернуться, попадаясь темному и цепкому взгляду.

— У меня нет имени.

— Знаю.

Они смотрят друг другу в глаза, прежде чем божество сдается первым.

— И к чему ты тогда это сказал?

— Потому что я хочу дать тебе имя.

Безымянный бог вздрагивает, пытаясь найти на лице бессмертного следы иронии. Но тот предельно серьезен и будто бы даже несмел: его губы подрагивают, как если бы ему все еще было что сказать, но неуверенность не дает ему произнести это вслух.

— Так дай мне его, ты имеешь на это полное право, — вид божества становится мягче, на его лице снова появляется улыбка, та, что можно найти на милосердных ликах в храме, — как ребенку дается имя при рождении, так и ты нарекаешь меня, вернув в этот мир. И только благодаря тебе я сейчас являюсь собой, а не осколком давно ушедшего прошлого.

На сей раз Мэй Юншэн отводит глаза, чувствуя неясное смятение. Собственная мысль подарить кому-то имя начинает казаться ему донельзя самовлюбленной и глупой.

— Я не тот, кто заставил тебя появиться, — качает головой, — не может так быть, чтобы никто и никогда не давал тебе имени. Поэтому...

Бессмертный вздыхает.

— Ты не против, если я буду называть тебя Ванмин?

Божество чувствует, как его наполняют противоречивые, но вместе с тем по-незнакомому живые чувства. Ванмин. Забытое имя. До чего же простое значение для кого-то вроде него. И до чего же много оно значит после того, что сказал Мэй Юншэн:

— Я не хочу отбирать у тебя твое прошлое, но хочу дать будущее.

— Ты вернул мне самого себя, — божество качает головой. — Пока я — это я, мое прошлое останется при мне, как ты меня ни назови. Но я с радостью приму подаренное тобою имя, это большее, что кто-либо когда-либо для меня делал.

Бессмертному нелегко от сентиментальности, пропитавшей их речи, поэтому он предпочитает больше ничего не говорить, молча прижав к себе книги. Он сказал уже достаточно.

Сяо Хуа ловит его у ворот.

— Ну и куда вы пропали? Я думала, что снова на несколько дней от вас ни слуху ни духу.

Мэй Юншэн благосклонно гладит девушку по голове.

— Не в этот раз. Ты выполнила мою просьбу?

Все негодование с нее слетает, стоит пальцами бессмертного коснуться ее волос. Она похожа на котенка, который прячет когти, когда хозяйская рука чешет его за ушком.

— Конечно! Немного подшила по размеру, вы можете сами посмотреть: Ин Цзиньлун был в саду, когда я уходила.

— Хорошо, тогда я навещу его. Ты уже домой, так рано?

— Да, — Сяо Хуа сияет, — нужно помочь отцу собраться, завтра он берет меня с собой в город!

— Тогда беги скорее.

Для девушки из глухой деревни выбраться в близлежащий, честно скажем, довольно некрупный городок — настоящее событие. Для Мэй Юншэна это значит, что завтра помощь Сяо Юэ по дому на нем. И пусть та уверяет, что управится сама — как-то до приезда старейшины справлялась. Подумаешь, что теперь ей дополнительно двоих человек содержать. Но воспитание читателя просто не позволяет ему даже в нынешней своей ипостаси лениться, когда его близким приходится работать ради того, чтобы обеспечить его комфорт. А еще у него как раз есть ученик, на которого можно свалить большую часть работы по дому. Кроме того, изначально план Мэй Юншэна состоял именно в том, чтобы поручить ученика Сяо.

Ин Цзиньлун находится быстро. Он читает выданное учителем писание, сидя на том самом месте, где любил праздно устраиваться его наставник с книгой или чаем со сладостями. «Занял мое любимое место», — по-стариковски ворчит в уме старейшина, но мысли не находят отражения в его облике.

Вот только сидит на голом полу — за это же сам Мэй Юншэн не раз получал нагоняй от Сяо Юэ. Неслышно взглянув на ученика, бессмертный незамеченным уходит за подстилкой, которую привык брать для себя самого во избежание ругани заботливой старушки, которую временами ни капли не волновала иерархия, на которой она настаивала при внучке.

— Разве ты умеешь регулировать теплообмен? — прохладно интересуется старейшина у своего ученика, заставив того вздрогнуть от неожиданности и поднять испуганный взгляд на наставника.

— Н-нет, учитель.

— Тогда почему ты так беспечен? — Мэй Юншэн протягивает сложенную подстилку. — Если заболеешь, то доставишь хлопот.

Складывается ощущение, что до Ин Цзиньлуна доходит далеко не сразу: он непонимающе смотрит на учителя несколько секунд, прежде чем встрепенуться, вернув связь с реальностью, и забрать вещь, что дает ему наставник. Мэй Юншэн снова делает что-то похожее на заботу, и — как бы сам старейшина ни отмахивался, что для него это ничего не стоит и поэтому не имеет значения — это все еще несоизмеримо большее, чем он делал для ученика в прошлом. В действительности до приезда в Айне Ин Цзиньлун не видел от наставника ничего, кроме жестокой критики и наказаний.

В мальчике рождается все больше вопросов, но вместе с тем — трепета. Теперь все изменилось? Теперь учитель останется таким же? Или этот мираж пропадет, стоит им рано или поздно вернуться в Айне? Ин Цзиньлун понимает, что ни за что не хочет возвращаться в прошлое отношение наставника. Причиняя боль телу, оно во много раз больнее ранило душу.

— Спасибо, учитель! Я...

— Следи за собой, — Мэй Юншэн не слушает, отворачиваясь: его терзают мысли о том, что он все делает не так и вообще выглядит ненастоящим.

Общего языка у них по-прежнему не находится. Бессмертный намеренно избегает своего ученика, своровав из кухни несколько булочек, одну из которых ему пришлось пожертвовать Ванмину — они расположились в самом дальнем углу сада с привычными вэйци, и божество наотрез отказывалось продолжать игру без подношения.

Эту ночь Ин Цзиньлун спит уже в собственной теплой комнате на кровати, но на сей раз ему почему-то не так хорошо и уютно, как прошлой ночью рядом с учителем. Ему больше не приходится лежать на полу, но это не приносит радости. Пусть его учитель был строг, но его присутствие все равно приносило странное умиротворение. Особенно после того, как тот защитил неразумного ученика, когда это было нужно ему более всего.

И сейчас он продолжает делать вещи, из-за которых Ин Цзиньлун не представляет теперь, что думать и чувствовать. Ясно одно — страх перед наставником испарился, будто его и вовсе не было. Как мало нужно ребенку, чтобы в его сердце расцвела надежда, верно? Особенно для главного героя, который поначалу был готов сторицей вернуть любое проявленное к нему тепло. Преданность — то, на что он был способен в детстве, и Мэй Юншэн, сам того не ведая, бросил зерна одобрения на благодатную почву.

Занятый своими мыслями, старейшина никак не ожидает наутро увидеть ученика, сияющего неподдельным энтузиазмом. И это в такую-то рань! Если бы Юншэн решил все-таки поспать сегодня ночью (вместо того чтобы требовать у Ванмина реванш), то сам бы вылезал из-под одеяла без заметного удовольствия. Ничего не поделаешь — пока Сяо Хуа с отцом в отъезде помогать Сяо Юэ больше некому.

Та принимает Ин Цзиньлуна под свое крыло с неохотой, мол, с ним хлопот больше, чем толку.

— Он быстро учится, — пожимает плечами бессмертный, — всяко лучше, чем в вашем возрасте самостоятельно тяжести таскать.

Ин Цзиньлуна не нужно учить помогать по хозяйству: уж чего, а черной работы в его жизни было предостаточно. В том же Айне старшие адепты нередко пользовались им для того, чтобы он выполнял для них мелкую бытовую работу. Только вот из Сяо Юэ, несмотря на показную ворчливость, получается куда более чуткий руководитель; даже короткое «молодец», брошенное вскользь, многократно возвращается старанием. Мальчик почти и забыл это чувство, когда твое существование не воспринимается окружающими как должное или, что еще хуже, как досадное недоразумение.

Прямого участия в работе Мэй Юншэн не принимает: еще чего, не при свидетелях же. Во всем поместье старейшина более всего любил проводить время в саду, но покуда он следит за учеником, притворяясь, что занимается своими делами, то остается поблизости от кухни. Тут тоже есть где удобно разместиться с книгой, наблюдая, как Ин Цзиньлун проворно таскает с улицы к очагу дрова или тащит из холодного амбара за домом кадку с соленьями — забавное зрелище.

Вместе с этим приходится решать нетривиальную задачу. Все еще ту самую с амплуа учителя и прилагающимися к нему обязанностями. Старейшина до сих пор не успел определиться, стоит ли оставить имеющиеся у него книги с общепринятыми практиками Ин Цзиньлуну для самостоятельного ознакомления. Ясное дело, что сам по себе мальчишка ничего не поймет. Чего уж там, сам Мэй Юншэн без своих воспоминаний не был в состоянии переварить трехэтажные формулировки из этих трактатов.

Концепции популярной науки и идеи того, что сложное можно доносить простыми словами, в этом мире еще не существует. А жаль! Не будь Мэй Юншэн таким бездельником, то мог бы создать какой-нибудь авторский курс наподобие тех, что были так популярны в двадцать первом веке.

Он вспоминает, как вел конспекты в университете: из всего, что рассказывает лектор, записывалось только самое важное, чтобы не перегружать попусту голову. Находить главное в обилии информации — один из самых ценных навыков, что дало ему высшее образование. Может, для начала стоит научить Ин Цзиньлуна мыслить подобным образом?

Только для того придется самому вспомнить, как дела делаются. Хотя бы парочку глав законспектировать для себя самого, чтобы понять, на что при случае обратить внимание ученика. Какая морока!

Совсем опечалившись из-за собственных перспектив, Мэй Юншэн решает немного отвести душу, а точнее воспользоваться предлогом поотлынивать от умственной деятельности. Около выхода из кухни на улице есть две бочки с водой, чтобы не бегать до колодца каждый раз. Их по утрам исправно наполняет Сяо Хуа, но сегодня они так и остались стоять полупустыми: Сяо Юэ о них забыла, а Ин Цзиньлун наполнить не догадался. Чем не повод отложить попытки переварить неперевариваемое? Кажется, что все эти великие мудрецы, создающие учения, по мере просветления теряют способность изъясняться по-человечески. Или это сделано для того, чтобы совершенствование давалось лишь самым отчаянным? Потому что лично у старейшины уже успела разболеться голова.

Прислушавшись к возне на кухне и убедившись, что из нее не выпрыгнет ученик в самый неподходящий момент, Мэй Юншэн принимается втихомолку вносить свой небольшой вклад. Он не столько стремится избавить Ин Цзиньлуна от дополнительной работы — вообще, если честно, не стремится — сколько уберечь Сяо Юэ от неприятных сюрпризов, если она сунется за водой, а ее под рукой не окажется.

Едва Мэй Юншэн заканчивает, на кухне раздается грохот. Старейшина почти подскакивает, будто бы вор, застуканный на месте преступления. Но с ним шум никак не связан: заглянув в кухню, он видит перевернутый котелок, от которого по полу растекается большая лужа, и рассыпанные повсюду угли.

— Ну что за напасть! — охает Сяо Юэ, прежде чем видит старейшину.

Съежившийся на коленках Ин Цзиньлун, баюкающий свою руку, немедленно вскакивает на ноги при виде наставника.

— Учитель...

Мальчик тут же готовится, что его непременно строго отчитают, но старейшина не торопится приступить к моральной порке. В своей душе Мэй Юншэн соглашается со старушкой, главный герой — действительно напасть, горе луковое. Еще и смотрит своими глазищами так, будто бессмертный его на месте испепелить за опрокинутый бульон собрался.

— Ты обжегся? — со вздохом спрашивает старейшина, смотря на опухшее запястье ученика.

Тот, вздрогнув, сначала пытается убрать руку за спину, мол, ничего не было, но, быстро осознав собственную глупость, неохотно ее демонстрирует.

— Немного, — он шмыгает носом, — учитель, этот ученик ужасно неуклюжий и готов принять наказание.

Мэй Юншэн глядит на этого ребенка с выражением «ты дурак или да?» на лице, что распознается Ин Цзиньлуном чуть ли не как смертельный приговор.

Учителю ничего не остается, кроме как тяжело вздохнуть. Главный герой стоит напротив него весь такой из себя белый лотос, не показывает собственной боли, от которой любой нормальный ребенок в его возрасте непременно расплакался бы. Но ума...

— Быстро руку в снег, — Юншэн устало трет пальцами переносицу, — и жди, пока я не скажу, что достаточно.

Ин Цзиньлуна точно ветром сдувает.

— Есть что-нибудь от ожогов? — с выражением вселенской безысходности на лице интересуется старейшина у Сяо Юэ, которой выпала возможность наблюдать бесплатное представление «Мэй Юншэн и трудности воспитания».

— Только если у травницы в деревне, — она качает головой, — самой-то уже давно ожечься не случалось.

— Понятно, — бессмертный краем глаза подмечает кинутую на лавку верхнюю одежду ученика – на улицу он выскочил в том, в чем был на жаркой кухне.

Интересно, если ему по лбу постучать, насколько глухой звук получится?

— Я тогда схожу за лекарством, а вы последите, чтобы это несчастье в ледышку не замерзло.

Выходя, подбирает одежду Ин Цзиньлуна, чтобы молча накинуть ее на плечи притулившемуся около сугроба ученику и так же, ничего не говоря, уйти. Блестящего взгляда, кинутого ему в спину, он не замечает; да и заметив, не придал бы значения.

За все время в Куньлуне Мэй Юншэн начинает неплохо ориентироваться средь местных, поэтому нужный дом находит довольно быстро. Хорошо, когда у тебя имеется какой-никакой авторитет — мазь от ожогов ему приветливая лекарка находит очень быстро, в нагрузку к ней еще сунув в руки мешочек сушеных ягод. Наверняка Сяо Хуа, негодница, всем разболтала, что к сладкому бессмертный весьма неравнодушен. Но кто будет отказываться от гостинца из рук человека, что искренне пытается сделать что-то хорошее?

Славно здесь все-таки.

Прогуляться по лесу — дело всегда приятное, если только тебя не ждет покалеченное недоразумение, поэтому вместо прогулочного шага Мэй Юншэн решает поторопиться. Ин Цзиньлун не поднимается на ноги при виде своего учителя только потому, что ему велено руки из снега не вынимать, так что просто склоняет голову, нервно кусая губы.

Выдать бы ему мазь, да и дело с концом, но старейшина, вспоминая старое доброе «хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам», предпочитает проконтролировать все самостоятельно. При нем чистая ткань, которую ему дала все та же лекарка, напутствовав после обернуть обожженную руку.

— Давай уже, садись, — кивает Мэй Юншэн на застеленное место около заснеженной сливы, на котором не так давно сидел сам.

Придирчиво осматривает несчастную руку ученика, которую тот подал с таким видом, как будто учитель собирается оторвать ее и себе как сувенир оставить. Или как назидание, мол, вот что случается с бестолковыми учениками. Но Мэй Юншэн осторожно держит хрупкую кисть за неповрежденное место, смотря, спала ли краснота.

— Жить будешь, — иронично замечает старейшина, показывая искорку своего настоящего характера за льдистой корочкой отстраненности, — потерпи.

Как будто без этих слов Ин Цзиньлун осмелился бы издать хоть звук, пока учитель аккуратно накладывает мазь на все еще побаливающий ожог. Руки у него холодные, и ученик не может оторвать взгляда от его тонких изящных пальцев. Еще никогда они не касались его так нежно — чего уж говорить о том, как в ордене учитель и вовсе не давал к себе приблизиться, словно мальчишка был чем-то противен ему.

А сейчас, даже недовольно нахмуренный, он невольно кажется самым уточненным из всего, что видел Ин Цзиньлун в своей жизни. И за этим не замечает, как учитель заканчивает, завязывая концы ткани, которой он покрыл обработанный ожег.

— И впредь будь внимательнее, — утомленно наставляет Мэй Юншэн, — и не берись сейчас ни за что серьезное: не тревожь эту руку. Я потом обязательно спрошу у Сяо Юэ, как ты следовал моим словам, и знай, что чрезмерно и бездумно усердствовать я тебе запрещаю. Сначала думай и только потом делай. Понятно тебе?

— Этот ученик запомнил каждое слово учителя, — Ин Цзиньлун снова склоняет голову, пытаясь подавить в себе неожиданную радость, смешанную с восхищением.

И только у Мэй Юншэна сияющий взор главного героя снова вызвал легкую головную боль. Запомнил он, конечно. Какое же проблемное чадо.