Зов Маяка

От Авторов, вообще-то, но из-за того, что чаще используется фраза «От автора», мы решили выбрать именно это.

«Помните ли вы, как в предыдущей главе упоминалась некая “другая история“? Скорее всего, нет, потому что человеческий мозг неспособен надолго задерживать два маленьких слова, упомянутых в тексте ранее. Но данная фраза отчётливо засела в голове автора. Для него это был большой жирный намёк для самих читателей, но... Что ж. Невнимательность не чужда и ему самому. Сколько раз он перекидывал вещи, ломал корешки книг, рвал страницы или же размазывал чернила по бумаге... А сколько раз мучился с верёвками и узлами – как и главный герой истории, он их ненавидит...»

– А я не люблю, когда автор в тексте неожиданно обращается к читателю, – вдруг встревает голос рядом. Рука, сжимающая перо дёргается и оставляет жирную кляксу поверх последних букв. – Это ломает всю загадочность и красоту текста. Всё его волшебство.

– Не говори мне под руку! – недовольно буркнул тот, кто сидел за столом и выводил секундой ранее каждую букву.

– Я и не говорю. Просто… почему бы не продолжить эту историю, как историю, а не превратить её в рассказ одного человека?

– Мне нравится так.

– Мы соавторы, – напомнил Писателю прохладным тоном Непоседа. – То, что ты пишешь, не означает, что вся власть в твоих руках. Убери эти строчки.

– Именно, я пишу, – Писатель рукавом промокнул то маленькое пятно на пергаменте, после чего окунул перо в чернила, готовый продолжить историю. – И это делает меня главным. Тем более, – он успел перебить Непоседу, резко повернувшись к нему, – тем более, это будет всего лишь вступление. Я изменю темп и идею в следующих же абзацах.

Непоседа не выглядел убеждённым. Он хмурился и смотрел на Писателя с недовольством, будто тот только что лично оскорбил его. Но спустя долгие секунды он сдался.

– Ладно. Хорошо. Но не больше двух абзацев. Тем более, этот, первый, ты уже успел растянуть на черти знает сколько.

Писатель вскинул руки вверх ладонями к Непоседе, демонстрируя мирные намерения. Тот лишь поджал губы и сел рядом с его стулом на скамью в привычной им двоим позе. Через некоторое время Непоседа уже дремал, положив голову на сложенные руки на столе. Его плечи медленно опускались и так же медленно поднимались, отчего Писателю захотелось его зарисовать. С трудом оторвав глаза от открывшейся ему картины, он вспомнил, что не умеет рисовать. Не умел и не умеет. Но вот писать…

Кто сказал, что образы нельзя нарисовать словами?

Перо медленно задвигалось по бумаге, минуя оставшееся тёмное пятно, и, наконец, вернулось к главной теме.

«…И автор прекрасно знает, что отошёл от темы.

Так в чём же заключалась та самая другая история, которая его насторожила? Давайте он вам всё расскажет, шаг за шагом раскрывая свои маленькие секреты».

***

Глубокая тишина накрывала ночь своей вуалью и выходила за её грани, просачиваясь в стоящие хрупкие дома. Она не была врагом и не была другом. Она просто была – как неотъемлемая часть мира и ночи, что затягивает в свои сети от мала до велика. Убаюкивала детей, усыпляла взрослых, вынуждала даже красочно разодетых дам и джентльменов жмуриться от сонливости и зевать в попытках не уснуть. Она и темнота были лучшими друзьями. И эта ночь отдалась их власти.

Тишина по пятам следовала за светом, исходящим из шумных таверн, и растворялась сизым туманом, когда в очередной раз распахивалась дверь, а помещение выплёлывало наружу несколько пьяных в стельку тел. Те хохотали во всё горло и, крича, пропевали песни на всех языках мира. Их качало из стороны в сторону, но не из-за качки на корабле, в из-за спирта в теле. И Джону, если честно, было отвратительно на них смотреть, хотя он мало чем от них отличался.

– Что-то случилось, мужик?

Джон дёрнулся на голос и поднял взгляд на его владельца. Через миг он уже отвернулся, проигнорировав обращение, направленное лично ему. Трактирщик пожал плечами и вернулся к протиранию пыльных деревянных кружек, в ряд стоящих на столе. Ему абсолютно не было дела до человека, вливающего в себя уже пятую или десятую порцию алкоголя. Его дома ждала маленькая дочь и жена, которых он безмерно любил… а тратить настроение на полупьяных посетителей он не хотел.

Потому, скрыв улыбку в густой бороде, Стив поставил наполненную пивом кружку перед Джоном и направился восвояси.

А Джон так и остался сидеть наедине с собой и с проклятым хором собственных мыслей. Сама пауза была недолгой. Просто её хватило, чтобы утонуть в собственном сознании: во вспышках памяти, в обломках прошлого, в иррациональной боли, которая давно стала его вторым «я» и медленно перекраивала его изнутри.

– Ты должен быть не здесь, Джон, – резко промолвил голос за спиной Винчестера.

Джон недовольно поморщился и опустил кружку с пивом вниз, тыльной стороной ладони вытирая влагу с губ. Глаза метнулись в сторону выхода и жилой части помещения, где люди могли остаться на ночь. Возможно, если сейчас он соскочит со стула и затеряется в толпе…

На его плечо легла тяжёлая рука, лишающая его любых путей отступлений.

– Меня сейчас стошнит от одного твоего вида.

Джон не ответил. Он всегда выбирал молчание среди всевозможных видов коммуникации.

Но так же он всегда забывал, что Бобби Сингер не любил, когда его игнорируют. Он, в принципе, не любил Джона, потому это было неудивительно. Они никогда и не были друзьями.

– Ты в курсе, что твой старший сын, которому всего лишь пять лет, сейчас сидит с годовалым ребёнком и пытается его успокоить? – Бобби со скрипом отодвинул стул рядом с Джоном и уселся на него. Пару минут молчания натянулись между ними тонкой леской, пока старший Винчестер опрокидывал в себя налитое трактирщиком пиво. – Джон, – Сингер вонзился резким взглядом в прикрытое тенью лицо. – Я всё понимаю. Но у тебя есть дети.

– Сегодня ровно год! – внезапно рявкнул Джон. – Год назад она умерла!

Бобби тяжело вздохнул и рукой махнул трактирщику, подзывая его. Заказав точно такое же пиво, как и у Джона, он медленно оторвал взгляд от собственных рук и взглянул на пыльные полки, прикреплённые к стене. Вокруг стоял нескончаемый шум, сменяющийся взрывами хохота и пьяными речами. Джона это уже даже не отвлекало. Он просто принял окружающий его мир, в котором жил, и возжелал в нём остаться.

– Моя жена, Карен, тоже умерла, – холодным тоном произнёс Бобби. – Я понимаю тебя. Но это... Это не оправдание, Джон.

Старший Винчестер прекрасно знал, что этот разговор вскоре превратится в конфликт, состоящий из откровений, обвинений и зарытых глубоко на подкорке сознания мыслей. Они оба знали. Но это не помешало им продолжить бесконечный спор, в который то Сингер, то Харвеллы снова и снова втягивали Джона. И его это раздражало. До ужаса раздражало.

Но сегодня был ровно год со смерти Мэри Винчестер, отчего ему как-то не хотелось спорить. Даже наоборот – ему хотелось принять то, что он действительно являлся мудаком. Возможно, даже похлеще своего папаши, который исчез, как только ему исполнилось пять.

Кружка со стуком опустилась на стол.

– Оставь меня, –  потребовал Джон, прикрывая лицо руками и с силой надавливая на глаза.  – Просто оставь меня на эту ночь в покое, Сингер. Я скоро вернусь.

Бобби не ответил – он прокрутил вокруг своей оси кружку пива, с любопытством рассматривая то, как колышется в ней жидкость, и медленно отодвинул её. На его лицо падал беспокойный свет, отражающийся в глазах. Но сам охотник никак не отреагировал.

– Удачи в копании собственной могилы, Джон.

И после тех слов Бобби поднялся со стула и двинулся в сторону выхода. А тот краткий взгляд, который он задержал на сгорбленной фигуре старшего Винчестера, чья голова уже частично была покрыта сединой, говорил намного больше, чем мог сказать сам охотник.

Дверь тихо скрипнула и закрылась вслед за Бобби Сингером. Джон Винчестер снова остался один. Как и всегда после смерти Мэри.

Мэри…

Она была его первой и единственной.

И теперь она мертва. МЕРТВА.

Винчестер снова махнул рукой, и трактирщик опять налил в его кружку пива, на что получил едва заметный, но благодарный кивок. Джон поднёс к губам кружку, отпил и позволил трактиру закружиться вокруг него в нескончаемом водовороте из оттенков. Столы расплылись, пол будто ускользнул из-под ног, коричневый слился с чёрным, а чёрный – с белым, и эта мешанина довольно быстро приобретала ярко-золотой оттенок. Джон моргнул, пытаясь выбраться из ловушки собственной головы, но практически сразу же понял, что это бесполезно.

Потому позволил водовороту захлестнуть себя изнутри.

***

Внимательно разглядывающий чужую рукопись, Непоседа молчал. Он скользил тёмными глазами по витиеватым буковкам Писателя и изучал то, что было доверено только ему. В это же время Писатель обхватил двумя руками деревянную и немного изогнутую, вырезанную им ёмкость с кофе, который был настолько хорошим, что его оценил даже Капитан корабля, не являющийся большим любителем кофе. Он ждал, пока гуща осядет и он сможет выпить этот странный и редкий напиток, который ему так нравился. И вместе с этим он ждал реакции Непоседы, что дочитывал последние строчки с хмурым видом.

Через минуту он уже поднял голову и окинул Писателя странным, тяжелым взглядом.

– Ты действительно будешь раскрывать все карты прямо сейчас? – спокойно спросил он.

– Если я не сделаю этого в данной главе, то история станет непонятной и слишком объективной, – Писатель развёл руками и неожиданно даже для самого себя поднялся на ноги, начиная расхаживать по небольшой каюте с раздражающей скоростью. – Конечно, я мог бы оставлять какие-то комментарии на полях, объясняя происходящее, или же, не знаю, превращать свои главы в нудные, состоящие из размышлений текста… – Писатель перебил Непоседу, открывшего рот, чтобы что-то вставить: – Я видел, как ты засыпал, когда читал подобные отрывки, не надо мне врать. И потому я вставлю такую главу, которая разбавит необъяснимое из прошлого Сэма.

Непоседа нахмурился, казалось, ещё сильнее и провёл рукой вдоль своей шеи.

– Значит, ты тут расскажешь про Мэри?

– И про способности Сэма, да, – Писатель нервно потоптался на месте и резко отставил кофе в сторону. – Но… не слишком ли это прямо?

Непоседа вскинул брови, и та морщинка, замершая между ними, розгладилась.

– В каком смысле?

– Ну… Писатели обращаются к своим читателям только в тех случаях, когда текст действительно становится непонятным даже для самого писателя. Ты сам это знаешь.

Непоседа пожал плечами.

– Это твоя история.

– Это наша история, – исправил его Писатель. – Ты сам мне это говорил и был абсолютно прав.

– Я сижу и ничего не делаю, болван.

– Но это тоже помощь. Я бы забросил историю на первых главах, если бы у меня не было такого… – Писатель махнул рукой в сторону Непоседы. – Такого…

– Невероятного и потрясающего слушателя? – нагло усмехнулся Непоседа.

– Такого внимательного и чуткого читателя, – не согласился Писатель. – Ты и сам сказал, что мы соавторы. И говорил, что не любишь, когда писатель обращается к читателю. Именно поэтому я хочу спросить, чего не сделал сразу: нужна ли вообще тут эта глава? Мне её убрать или же оставить?

Закинув ногу на ногу, Непоседа задумчиво постучал пальцем по подбородку. Он раскачивался на месте, подобно маятнику Христиана Гюйгенса, не обращая внимания на то, что передние ножки стула постоянно отрывались от пола – с каждым разом на сантиметр дальше – и опускались назад. Писатель готов был поймать болвана в любую секунду.

Но через мгновение стул с грохотом встал на своё место, и Непоседа внезапно поднялся на ноги, вытягиваясь вверх с облегчённым вздохом. Руки, скреплённые в замке, поднялись высоко над головой, глаза закрылись от удовольствия и позвоночник тихо зрустнул, напоминая о часах, проведённых на одном месте.

– Знаешь, – Непоседа медленно вернулся в прежнее положение, – на самом деле, это неплохая идея. Правда неплохая.

На губах Писателя выросла мягкая улыбка.

– Хочешь чтобы я её оставил?

– Не заставляй меня говорить это вслух, – покачал головой Непоседа.

– И всё-таки?

Взгляд карих глаз обратился к деревянному потолку и Непоседа преувеличенно драматично выдохнул.

– Да. Я хочу, чтобы ты оставил этот текст, включая то отвратительное обращение автора к читателям.

Писатель с улыбкой покачал головой и положил руку на спинку своего стула, на котором сейчас сидел Непоседа.

– Чудесно. А теперь вон с моего стула.

Парень повернулся к нему и, прежде чем подняться, высунул язык.

Да.

Что в этом мире и не менялось, так это манеры поведения Непоседы. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ни за что.

И не сказать, что Писатель это ненавидел…

Нет.

Он просто привык, смирился и даже привязался к такой глупости.

***

Второго ноября привычная жизнь Винчестеров перевернулась на все сто восемьдесят градусов.

Никто не смог сказать точно, с чего именно всё началось – никто попросту и не знал. Может, со странного настроения Мэри Винчестер в этот день, которое зацикливалось то на бесконечной паранойе, вынуждающей женщину крутиться вокруг своего полугодовалого сына, то на слишком большой заботе, которую Мэри дарила в этот день всем. А, может, с того момента, когда Джон застал Мэри за рисованием странного символа (пентограммы, чёрт возьми, он должен был это понять, но не понял, ведь нихрена не знал об охоте и монстрах в тот день) у дверей. Или же с той секунды, когда погода внезапно переменилась в городе, превратившись с солнечной и спокойной в неприветливую и дождливую.

Никто не знал с чего всё началось. Но все знали, чем всё закончилось.

– МЭРИ, НЕТ!

Огонь. Нескончаемый огонь охватывал маленькую комнату и исходил он от повисшей на потолке фигуры. Мэри распахнула пересохшие губы в немом крике, а на её белой сорочке расползалось кровавое пятно. Откуда-то заплакал полугодовалый малыш. И Джон подхватил его на руки, как во сне. В моменте какая-то дикая и непонятная мысль коснулась его воспалённого разума насчёт того, что малышу стоило спеть успокаивающую колыбельную, как делала это его мать, но через мгновение старший Винчестер передавал младшего-младшего Винчестера просто младшему.

– Хватай Сэма и беги! – рявкнул он Дину, а сам, больше не обращая на детей внимания, кинулся назад в горящую комнату.

И именно там он встретил его.

Того, за кем он будет охотиться до конца своей жизни после, и того, кого Мэри ждала весь тот день.

Желтоглазого.

Принца из самого Ада.

Или, как его и называли в Аду – Азазеля.

Но в тот вечер Джон запомнил не имя и не лицо, которое резко обернулось к нему, когда он переступил через порог в первый раз. Он запомнил лишь золотые глаза, горящие посреди темноты и одиночества, что растеклось вокруг. Этот ублюдок стоял прямо над колыбельной его сына, вытянув вперёд руку. Капля за каплей алой крови падала на лицо малыша, которое Джон не видел, а уже после – вокруг взорвалось пламя. Бесконечное и бесконтрольное. Разрушевшее их жизнь.

– Ты уверен, что он дал ему свою кровь? – просто поинтересовалась Миссури, разливая странную горячую жидкость по кубкам. От них исходил горячий пар, а травяной запах ударял в нос.

Но Джон только отмахнулся от него.

– В моей голове в ту ночь всё перемешалось, но в этом я уверен.

Миссури – темнокожая женщина с понимающим взглядом и спокойным нравом легко кивнула. Через миг она медленно опустилась на ту же скамью, на которой сидел Джон, и обхватила пальцами ножку кубка, чтобы поднести дымящийся напиток к губам.

Сделав маленький глоток, она свободной рукой вытерла тонкие губы и снова обратилась к Джону.

–  Тогда твой сын не будет обычным человеком, Джон.

Старший Винчестер растерянно моргнул.

– И кем он тогда будет?

– Никто не знает, – Миссури лишь плечами пожала и подтолкнула горячий напиток к Джону. – Выпей и расслабься. Это поможет намного лучше, нежели алкоголь.

Джое попытался тогда отказаться, но стоило его губам распахнуться, как Миссури очертила его таким взглядом, что мужчине стало дурно.

– Я знаю, что тебя мучает, – резко произнесла экстрасенс. И весь её спокойный нрав улетучился, сменившись упорством и откровенным раздражением. Бусы, состоящие из самых различных камней и других украшений, угрожающе качнулись на её шее. – И я знаю, насколько плохим отцом ты был после смерти своей жены. В эти времена никто из нас не блещет глубокими отцовскими чувствами. Но это и не значит, что ты должен забыть о тех, кем так дорожил.

– Мэри…

– Мэри умерла год назад. Этого не изменить, – Миссури подняла руку, останавливая Джона. – Но у тебя есть дети, о которых нужно заботиться, иначе этот мир их проглотит и даже не пережуёт. Дину нужен отец – тот, кто ему скажет, что «всё в порядке», даже если это не так, – женщина кивнула в сторону окна, с которого открывался прекрасный вид на двух детей, сидящих в траве. Годовалый ребёнок всё пытался уползти, бормоча что-то на своём непонятном детском языке. А второй постоянно его останавливал, подхватывая на свои руки. – А Сэму… Сэму нужен учитель. Не сейчас! Но позже, когда мальчик сможет осознать кто он и что он.

Джон ничего не ответил. Он лишь прокрутил в руках кубок с горячей жидкостью и поднёс его к своему рту. Горячий пар обжёг губы, но сам напиток… сам напиток был просто невероятным.

Джон на мгновение прикрыл глаза. И весь мир покачнулся перед ним, растворяясь в ярком слое красок.

В тот день Джон Винчестер впервые за весь год проспал без снов.

***

– Сосредоточься, мальчик.

– Я устал, – огрызнулся Сэм, резко опуская руку, что с хлопком ударилась о его собственное бедро. По его лбу скатилась капля пота, а влажные волосы прилипли к щекам, создавая впечатление, будто мальчик безостановочно пробежал мили четыре.

– Я попросил сосредоточиться тебя, Сэм. Как только мы закончим, я отпущу тебя.

Сэм устало прикрыл глаза и провёл руками по лицу. Бобби был терпеливым учителем, готовым объяснять всё снова и снова, повторять одно и то же опять и опять. Но Джона это только раздражало. Потому что он, начиная заниматься с Сэмом, не выдерживал и пяти минут, во время которых семилетка пытался поджечь перо чайки. Его выставленная вперёд рука подрагивала от напряжения, глаза сузились, тело потряхивало. Он действительно пытался, но…

«Но этого было недостаточно», – подсказывали мысли в голове Джона.

Бобби бросил на Джона тяжёлый взгляд, и Винчестер понял, что сказал это вслух. Рука Сэма дрогнула. Мальчик обессиленно выдохнул. Даже сюда было слышно его учащённое дыхание, которое отчётливо отражалось в ушах Джона, как и шум ветра вокруг. Через миг рука Сэма опустилась окончательно.

– Я не могу, – тяжело проговорил он. – Я не могу, простите.

Мальчик медленно повернулся к отцу. Он не смотрел на Бобби, хотя рука того лежала на его плече. Он смотрел только на Джона со странным, практически отчаянным чувством вины, что бурлила в его глазах нескончаемым потоком. На мгновение, лишь на один краткий миг Джону показалось, что перед ним стоит не Сэм, а он сам: молодой парень в душной форме перед надзиретелем монастырской богадельни, говорящий, что на самом деле он не верит ни в какого Бога. После на его спину обрушилась волна ударов сухой ветки, но он не жалел – он знал, что это правда. А так же знал, что это равнодушие надзиретеля выковало из него того, кем он был сейчас.

Наверное, именно воспоминание подняло в нём ту глухую волну разочарования по отношению к своему сыну. Его глаза скользнули по застывшему лицу Сэма в последний раз.

После чего Джон просто отвернулся.

Да.

Он знал, что для Сэма это было хуже пощёчины.

Он знал это на своём примере.

Разочарование всегда было хуже.

И именно оно было самым большим мотиватором в жизни, толкающим на бесконечную работу и над собой, и над реальностью, и над способностями, и над… над всем.

Уходя, Джон пытался забыть, что перед ним стоит не шестнадцатилетний лоб, коим был он сам в своём воспоминании, а девятилетний мальчишка, который не ждал одобрения или поддержки, а который ждал хотя бы смирения.

Но Сэм так его и не получил.

***

– Ты несправедлив к мальчику, Джон, – в голосе Бобби Сингера не было мягкости, в нём существовала только жёсткость, готовая разорвать Винчестера в клочья. – Ты к ним двоим несправедлив, Джон.

Не раз и не два Джон думал, что Бобби Сингеру роль отца подошла бы намного больше, нежели ему. Сэм бы не смог его возненавидеть, потому что старик из кожи вон лез даже в роли незнакомца, чтобы помочь мальчишкам. Но его самого, Джона Винчестера, Сэм возненавидит к своим десяти, как когда-то возненавидел своего отца Джон.

– Если он такая девчонка, то пускай вытрет сопли и продолжит работать над собой и своими силами, – отрезал Винчестер, отталкивая лишние мысли.

Бобби посмотрел на него, и его губы плотно сжались чёрт знает от каких эмоций. Он просто опёрся о борт корабля и посмотрел вниз, на разбивающиеся волны далеко под ними. И хотя корабль всегда держался под их атаками, тот сильный напор, которым давило галеон море, иногда напрягал.

***

– Нет. Про корабль я расскажу уже после этого разговора, если вспомню, – Писатель макнул кончик пера в чернила и отряхнул его над чернильницей. А через мгновение повернулся к Непоседе и немного встревоженно нахмурился. – Или лучше это сделать сейчас?

– Корабль подождёт, – заверил его Непоседа, лежащий на лаве и уткнувшийся затылком прямо ему в бедро. Снова. – Расскажи про мальчиков и их нерадивого папашу.

Писатель молчаливо кивнул и вернулся к своей рукописи.

***

Длинная тишина растекалась между ними жирным и неприятным пятном.

– Они тебя возненавидят, когда вырастут, – озвучил мысли Джона Бобби. – Они уже тебя частично ненавидят, и ты только подпитываешь их ненависть.

– У нас всех генетически заложено ненавидеть своих отцов, – огрызнулся  Джон, стиснув зубы.

Наверное, именно эта фраза взбесила Бобби больше всего, потому что он резко отвернулся от бортов и недовольно поморщился, глядя на Джона.

– Интересная точка зрения, – он сделал один шаг в сторону Винчестера и ткнул пальцем в его грудь. – Для мудака. Так что да, продолжай в том же духе, Джон. Когда они убьют Желтоглазого… Когда они это сделают, жди, что позже они захотят прикончить того, кто разрушил их жизни после смерти Мэри. Того, кто притащил их на корабль, в холод, голод и бесконечные битвы. Твоя жена никогда бы не хотела такой жизни для своих детей!

– Закройся, Сингер, – ледяным тоном потребовал Джон.

– Нет, – просто ответил тот. – Потому что ты знаешь, что это – правда.

Позже, в следующие несколько часов, когда Джон обдумывал всё произошедшее, то был уверен на все сто с лишним процентов, что Сингер ждал удара. И ждал, что удар оттолкнет его назад, прямо на борты, и чуть ли не выбросит за их пределы.

Наверное, поэтому он и улыбался. Поэтому казался сейчас чертовски старым, с рассечённой и кровоточащей губой. Джон замахнулся ещё раз, но Сингер ударить себя снова не позволил – перехватил руку и стиснул её в железной хватке, отталкивая от себя. Улыбка постепенно сползла с его лица и оставила после себя только тягучую усталость и разочарование.

Пальцы усилили хватку, и Джон поморщился.

– Никогда не поднимай на меня больше руку, мальчик. Иначе ты вылетишь с этого корабля быстрее, чем успеешь пискнуть. Без сыновей.

Джон вырвал руку и попятился, сдерживая вырывающуюся наружу брань. Половицы пронзительно скрипнули под ним. Открыв рот, он попытался что-то вставить, но через мгновение просто передумал. И, развернувшись на пятках, скрылся в проходе, ведущему в сторону кают.

На палубе теперь остался только Бобби, всё так же опирающийся о борты.

Между его бровями пролегла морщина, а пальцы вытерли  под носом полоску крови, уже начинающую засыхать. Он стоял неподвижно, вглядываясь в пространство, окутанное вечером, и наконец-то выцепил глазами мелькнувшую недалеко от него тень.

Ему понадобилось лишь пару секунд, чтобы узнать её.

– Ты знал, что подслушивать нехорошо, Сэм? – Бобби посмотрел на мальчишку, что медленно вышел из тени бочек.

Его лицо было неподвижным, с сохранившимся выражением странной задумчивости, присущей ребёнку только в тех случаях, когда тот стыкался с действительно сложными и неразрешимыми задачами. Бобби мягко улыбнулся мальчику, словно убеждая, что он в порядке.

– У тебя всё ещё идёт кровь. Он больно ударил?

Бобби отмахнулся от слов Сэма и, зажав пальцами крылья носа, опустил голову вниз. Жидкие капли пачкали воротник только недавно постиранной рубахи. Но Бобби было всё равно. Он не хотел отвлекаться на такую мелочь.

– Джон не со зла, – ответил он. – Он просто запутался.

Сэм нахмурился и очертил Бобби быстрым взглядом. Он всё ещё стоял в тени и не двигался, явно не зная куда себя деть.

– Запутался, – повторил он. – Я тоже запутался. Но я тебя не бил.

– Потому что у тебя сил не хватит, мальчик, – приглушённо фыркнул Бобби, и в его глазах блуждали смешинки, по-своему успокаивающие и лёгкие. Вне зависимости от того, что один кулак только что чуть ли нос ему не сломал.

Вот так Сэм и остался стоять тут, в окружении заходящего солнца и Бобби Сингера, постоянно проверяющего свой нос. Вскоре кровь остановилась окончательно, а сам Сингер – замолк, прерывая их недолгий разговор, перескакивающий с одной темы на другую.

Волосы мальчишки, доходящие уже до плеч, постоянно лезли ему на глаза, скрывая тот самый взгляд, которого Бобби Сингер частенько избегал из-за серьёзности, что таилась в мальчишке. Через какое-то время мальчик уже топтался на месте в попытках уйти от холода.

Но на предложение Бобби пойти в каюту отказался.

– Не надо, – буркнул он. – Я хочу остаться тут. И... И у меня есть вопрос.

– Слушаю.

Сэм опустил взгляд и уставился на собственные руки.

– Как они появились? – негромко спросил он. Бобби с трудом разобрал сказанное, но, если честно, лучше бы и не разбирал. Так легче игнорировать вопросы.

Вот только старик не переспросил. Хотя на тот момент он ещё и не был стариком, но чувствовал он себя таковым где-то с двадцати пяти – прямо со смерти своей жены. И знал, как он ненавидел, когда его вопросы игнорировались.

– В ту ночь всё и произошло, – просто ответил он.

Сэм резко повернул голову в сторону Сингера, и его брови подскочили вверх.

– Они... Не с рождения? Но я думал...

– Твою мать убил монстр, – осторожно продолжил Бобби, не уверенный, правильно ли он вообще поступает. Джон уже успел рассказать про Азазеля... то есть, Сэм успел про него узнать из отцовского дневника. Но говорить об этом напрямую Бобби казалось почему-то неправильным. Вот только, в отличие от Джона, он не замолк и не остановился: – И этот монстр, перед тем, как уйти, и перед тем, как убить её, скормил тебе собственную кровь. Так, по крайней мере, считает Джон.

Сэм промолчал, вглядываясь в кроваво-красное небо над собой. Ветер с каждой секундой становился всё холоднее и злее.

– А ты как считаешь?

– Я тоже так считаю, – ответил Сингер.

Их двоих настигло тягучее, отвратительное молчание, во время которого лицо Сэма с неподвижного и безэмоционального плавно перетекало в растерянное и напуганное. Хватило минуты, чтобы щёки самого младшего из Винчестеров побледнели так, будто с них все краски схлынули.

– То есть... – голос мальчишки на мгновение сорвался. – То есть...

– То есть, в тебе есть силы, сынок. Силы, которые нуждаются в контроле. И силы, пользоваться которыми мы решили тебя обучить, даже если и не профессионалы в этом деле, – Бобби повернулся к Сэму и даже не заметил, как наклонился к мальчику. Его руки потянулись вперёд и пальцы стиснули худые плечи, вынуждая Сэма немного прийти в себя. – И если мы сможем это сделать...

– Я не смогу его убить! – выпалил Сэм и вырвался из хватки Бобби, отступая назад. Его глаза заблестели, и неясно было от чего – от эмоций или же от слёз, которые Бобби раньше никогда не видел у Сэма. Его голос затрещал в ушах, похожий на те звуки, которые издавала ткань, бьющаяся на ветру. – Вот для чего вы это делаете, да? Чтобы... Чтобы я его потом убил, убил монстра, который убил мою маму и неясно для чего наделил меня своими силами,  и...

– Мы не хотим, чтобы ты его убивал, Сэм. Мы не исключаем такой возможности, но мы не хотим, чтобы это тебя хоть как-то коснулось, – Бобби не почувствовал, как его колени подогнулись. И не чувствовал это до тех пор, пока не опустился на пол, оказываясь на голову ниже от Сэма. Но больше его он не касался, заметив, как мальчика трясёт. – Джон заметил, что в тебе есть что-то сверхъестественное, когда тебе было три года.

Бобби не позволил воспоминаниям о треске дерева заполонить его голову. И о вопле Джона. И о руке Сэма, которая сжалась в кулак, пока он смотрел на Джона пылающими от ярости глазами – будто и не заметил, как секундой ранее взорвал чёртов деревянный кубок.

Сейчас Сингеру было важнее успокоить Сэма.

– И мы решили эти способности тренировать в тебе. Мы пытались объяснить, что это такое и с чем ты имеешь дело, но... Сэм, у нас не хватит квалификации, чтобы ответить на все вопросы, – Бобби несмело улыбнулся и протянул руки. В этот раз Сэм не отшатнулся и позволил пальцам стиснуть оба его плеча. – Но мы можем натренировать тебя так, что ты будешь способен постоять за себя. И если Желтоглазый вернётся... Ты сможешь сказать ему «нет».

Наверное, именно в тот момент внутри Сэма Винчестера что-то изменилось. Может, изменилось и раньше, до тех пор, когда Сингер ему объяснил часть плана Джона Винчестера. Или позже – когда, лёжа в кровати, мальчик осознал, что старый охотник соврал ему.

Бобби сказал, что не хочет, чтобы Сэм сражался с Монстром просто потому, что у него есть способности. Силы. Неважно. Но, скорее всего, именно этого от него и ждут.

***

Пыльная дорога растягивалась на мили вперёд, и её со всех сторон обнимала темнота.

И звёзды.

Луна.

Деревья.

Всё это было там, но Сэм плевать хотел на то, что окружало его. Единственное, что его заботило – это возможность, бежать, бежать, БЕЖАТЬ, БЕЖАТЬ, БЕЖАТЬ, БЕЖАТЬ, КАК МОЖНО ДАЛЬШЕ, ТОЛЬКО БЕЖАТЬ, ПОЖАЛУЙСТА, ТОЛЬКО БЕЖАТЬ...

Мысли метались в голове, они не унимались, по руках проносились колючие мурашки, в груди застряла тупая боль от нескончаемого движения, в боку кололо... Столько чувств, столько эмоций, всё это накатывало. Но Сэм не мог остановиться. Не мог. Ни в коем случае. Иначе его убьют, или же он подведёт всю команду, или он убежит и сможет спастись.

Но был ли у него шанс сбежать?

Существовал ли?

Нет?

Сэм резко свернул налево, как только тропа начала расходиться в разные стороны. Пот пропитал собой всю рубаху, отросшие патлы лезли в глаза. Но шелест ветра, дрожащий позади него, заставлял его ускоряться, и ускоряться, и не останавливаться.

Остановишься – сдохнешь.

Вот она, правда.

Его чёртова реальность.

Пока его одногодки работали в полях и болтались без дела по улочкам города, игнорируя все проблемы и избегая своих родителей, он бежал от чертового монстра, что захватывал его сознание прямо сейчас.

– Сэм, Сэм, Сэм... – тихий голос завибрировал в его ушах. – Ты же знаешь правду. Ты знаешь, что не сбежишь.

Знал.

Знал, что бежать некуда.

Знал, что его уже поймали, а сейчас он находился в собственной голове, пока в реальности лежал прикованным к полу и не мог пошевелиться, прийти в себя.

Знал, что облажался.

Знал, что ему всего лишь пятнадцать и у него нет шансов выжить в сражении с тем, кто убил его мать.

Но Сэм не останавливался.

Он не мог.

Винчестер снова свернул, в этот раз направо, и чуть ли не налетел на каменную стену. Руки в ужасе начали шарить по ней, в попытках найти выход. Глаза заметались по неподдающейся мольбам преграде. Ещё секунда – и он скатится в чёртову истерику, и сдохнет, и Дин, который рухнул прямо перед ним в реальном мире, в попытках защитить его, умрёт, умрёт, УМРЁТ, УМРЁТ, ОН ТАК НЕ ХОЧЕТ УМИРАТЬ, ОН НЕ ХОЧЕТ ЗНАТЬ, ЧТО ДИН УМРЁТ ИЗ-ЗА НЕГО.

– Ты потерялся?

Сэм замер.

Руки, легшие на стену, медленно соскользнули с неё и упали вниз, с хлопком ударяя по собственным бёдрам. Он не поворачивался ещё несколько долгих секунд, пока его горячей, вибрировавшей от жара и усталости руки не коснулись тёплые пальцы.

– Ты язык проглотил, болван? Как ты тут оказался? Это охраняемая территория.

Тогда, семь лет назад восьмилетнему Сэму понравилось слово «охраняемая». Оно показалось ему очень красивым и мудреным, хотя мальчишка, на два года старше его, не казался таковым. Его лёгкая ухмылка затерялась и в глазах, и на лице, и он вообще показался Сэму настоящим оборванцем, который только и делает, что портит всем жизнь.

– Я... Нет, – тихо ответил Сэм. И ему снова показалось, что он перестал существовать в реальности. Он был тут, с этим парнем, пока старший брат искал его по всему городу в желании вернуть к нелюбимой жизни. – Сэм. Меня звать Сэм.

Только через мгновение Сэм осознал, что перед ним стоит не простой деревенский «оборванец». Он был одет в дорогую ткань и выглядел как с картинки, которую рисовал уличный художник, замеченный Сэмом ранее. На нём была белая рубашка с жабо, длинный чёрный камзол, короткие брюки-бриджи и даже туфли, которые прямо блестели на его ногах. А образ дополняла шляпа с длинным белым пером.

Он выглядел таким взрослым, хотя на самом деле ему было не больше десяти.

– Ну, приятно, Сэм, познакомиться, – усмехнулся мальчик. Его карие глаза впились в лицо Сэма и словно заискрили от веселья. – Ты умеешь играть в Жё-де-пом? – заметив недоумение на лице Сэма, парень понимающе хмыкнул, но объяснил: – Через сетку мяч нужно перебрасывать. С помощью бит или ракеток. У меня есть ракетки. Попробуешь?

Сэм не был против, но стоило этим словам прозвучать, как стены вокруг – рухнули, и он снова оказался на нескончаемой дороге, что тянулась и тянулась вперёд, не имея окончания. Некий Габриэль, мальчик с королевского двора Франции, исчез и оставил его одного, с монстром, следующим за ним по пятам. И тишина снова обрушилась на него. И ему снова было пятнадцать, и он снова остался один.

Сэм сделал глубокий вдох и рванулся вперёд, исчезая во мраке. Это было не первое его воспоминание в тот день: Азазель запер его в этом лабиринте не час и не два назад. Винчестер больше не чувствовал себя потерянным ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем.

И он не знал, что лет через десять снова встретит этого мальчишку на рынке, а потом и вовсе оставит его на своём корабле. Не знал, что забудет его и их короткую игру, не продлившуюся и часа. Не знал – и, быть может, в тот момент знать не хотел, пока блуждал по лабиринтам собственного сознания, куда погрузил его Азазель.

***

– Я же говорил, Сэм. Убегать бесполезно. Абсолютно.

И вот Сэм стоял тут. Он больше не был полугодовалым, восьмилетним или пятнадцатилетним лбом, который не осознавал масштабы своих сил. Ему было двадцать три, и он готов был вырвать зубами глотку того, кто уничтожил его жизнь.

Азазель много чего сделал. Например, убил его мать. Прикончил отца. Спалил всю его жизнь в проклятом пожаре. И Сэм не планировал оставлять его в живых.

– Больше бежать я не буду, – спокойно уведомил демона Винчестер. – Так что – пожалуйста, даже не надейся.

Азазель громко фыркнул, и эго фырканье разнеслось по всему кладбищу, в котором он невольно оказался. Темнота окружала Сэма со всех сторон, отчего чужого лица он не видел. Но был практически на все сто процентов уверен, что сейчас у Азазеля и не было лица. Он затерялся в темноте только благодаря своей сущности, которой он и был.

Силы заклокотали в пальцах, пронеслись мурашками по всей коже и эхом отразились в его голове. Он готов был сражаться в тот момент и готов был отдать все свои силы на то, чтобы уничтожить выродка.

И он это сделал.

Не сразу.

Даже не в тот же день.

Ему снова пришлось блуждать в лабиринтах своего разума, потерянному и неспокойному. Но у каждого лабиринта есть свой выход, и каждый раз Сэм его искал. Выход, который предназначался только для него, всегда состоял из нескольких действительно счастливых воспоминаний, о которых нужно было только вспомнить. В такие моменты темнота расступалась сама по себе, потому что свет не мог таиться в её глубинах. Он был где угодно, но не в эпицентре этой смолы. Сэм знал это.

И знал это даже тогда, когда с опущенными веками, под которыми бегал зрачок, и громко стучащим сердцем направил заряженный кольт с отлитой пулей в сторону Желтоглазого. Демон сделал один шаг вперёд, вытягивая руку, желая свернуть своему непослушному выродку шею, но не успел – в тишине прогремел выстрел.

Пуля со свистом рассекла воздух и нашла свой конечную станцию.

Азазель пошатнулся. Его тело качнулось, глаза растерянно пронеслись по тонкой фигуре Сэма Винчестера, застывшего между могил. Тонкая нить дыма медленно поползла вверх от кольта, и именно в этот момент демон рухнул в яркой агонии, что тряхнула его тело. По человеческому лицу пронеслись красные полосы, но через мгновение исчезли и они.

Жизнь наконец-то оставила изломанное тело невинного человека вместе с существом демона.

Для Винчестеров теперь всё было кончено.

Сэм сделал глубокий вдох и резко распахнул глаза.

Наконец-то.

***

Писатель откинулся на спинку деревянного стула и воткнулся пустым взглядом в стену перед собой. Сердце глухо отстукивало свои ритмы, мысли мучительно медленно перекатывались в черепной коробке. Руки болели от бесконечного письма, а глаза – давно слипались от желания уснуть.

Он не писал днями подряд без перерывов, нет. Просто иногда желание писать вырастало настолько, что ему приходилось забывать и о сне, и о еде, и о том, что на корабле есть ещё кто-то кроме него и образа такого же измотанного, как и он сам, Сэма.

Писатель медленно отложил перо в сторону и приглушённо выдохнул. Он не сразу услышал тихий скрип двери и не сразу, далеко не сразу заметил, как тихой поступью в его каюту зашла фигура с горячей похлёбкой в деревянной ёмкости. Только когда ему вложили посудину в руки, он осознал, что происходит.

– Тебе надо отдохнуть.

Писатель нахмурился на слова Непоседы и мысленно вернулся к тем событиям, которые описывал. Его взгляд скользнул по последней строчке, и между бровями пролегла маленькая морщинка.

– Как считаешь, это достойный финал для такой главы?

Непоседа скользнул глазами по тексту и только настойчивее подтолкнул к нему похлёбку.

– Сначала ты поешь, а уже потом мы об этом поговорим.

– А если я хочу это сделать сейчас?

– Тогда ты поступишь по-детски, болван. Давай. Не заигрывайся, – Непоседа окинул Писателя нетерпящим возражений взглядом.

И только когда Писатель поднёс первую ложку к своему рту, этот самый взгляд Непоседы смягчился. Он легко облокотился о спинку стула и напомнил:

– Ты сам не хотел писать о прошлом. И это было твоё решение его сюда вклинивать.

– Без него ничего не объяснишь, – пожал плечами Писатель, прикрывая глаза от наслаждения, когда вторая ложка оказалась во рту. Спешно проглотив всё её содержимое, он продолжил: – Я начал это прошлое ещё в первой главе. И во второй. И в третьей, когда упомянул Джесс. Я не отходил от него, заметь.

Непоседа лишь плечами пожал и вернулся вниманием к рукописи Писателя. Под его взволнованный взгляд он опустился на лаву и подхватил пергамент, чтобы вычитать текст. Непривычно серьёзное лицо приобрело сосредоточенных оттенков, и пальцы заскользили по краям пергамента. Писатель, который не умел вычитывать собственные текста, продолжал с наслаждением поглощать пищу и наблюдать за своим соавтором, который не умел писать.

И потому – да. Это было именно то, чего он и хотел от жизни, если честно.

– Ты всё тут подаёшь так... Скомканно, – Непоседа бросил на Писателя быстрый взгляд. – Это нетипично твоему стилю.

– Тебе...

– Нетипично, но интересно, – усмехнулся Непоседа. А через мгновение снова вернулся к тексту и больше – не отвлекался.

Комнату настигло уютное молчание.