Глава 20
Элоиза шла неторопливо, ведя перед собой коляску. Колёса мягко шуршали по светлой дорожке, обсаженной молодыми деревьями. Луи сидел, увлечённо размахивая веточкой, которую подобрал у озера, и что-то тихо бормотал себе под нос, словно рассказывал ей целую историю, понятную лишь ему одному. Солнце приятно грело кожу, и этот тёплый весенний свет напоминал Элоизе, что жизнь всё же продолжалась — шаг за шагом, день за днём. Она думала о Мари. О том, как та осталась в маленькой деревушке, где всё для них когда-то началось. Мари продолжала работать у мадам Руссо, всё так же смеялась громко и искренне, всё так же умела поддержать словом и горячей чашкой чая. Они писали друг другу письма, не так часто, как хотелось бы, но в каждом из них чувствовалась прежняя близость. Она всегда была сильнее меня, — подумала Элоиза с тёплой улыбкой.
Париж... Решение уехать сюда далось ей нелегко. И снова в памяти всплыл тот разговор с мадам Руссо — один из самых важных в её жизни.
— Элоиза, — сказала тогда мадам Руссо, усаживаясь напротив неё и наливая чай, — ты не можешь вечно прятаться в тишине деревни. У тебя талант. И у твоего сына должна быть возможность для будущего.
Элоиза сжала чашку дрожащими пальцами.
— Я не знаю, — призналась она. — Я одна. У меня ребёнок...
Мадам Руссо мягко накрыла её руку своей.
— Ты не одна, пока умеешь работать и любить. А остальное... остальное приложится. Я помогу тебе с жильём. Париж большой, но он принимает тех, кто не сдаётся.
— А если я не справлюсь?
— Тогда ты просто встанешь и попробуешь ещё раз. Ты уже сделала невозможное — родила и выращиваешь его в любви. Остальное — мелочи.
Элоиза выдохнула, возвращаясь в настоящее. Она справилась. Маленький домик, который мадам Руссо помогла ей найти, был скромным, но уютным. Она копила деньги месяц за месяцем, отказывала себе во многом, но этот дом был её. Их с Луи. В ателье в центре Парижа её ценили. Элоиза шила платья и костюмы для знатных дам — её работы отличались простотой и изяществом, той самой сдержанной красотой, которую она когда-то несла в себе. Иногда дамы спрашивали, где она училась, и она лишь вежливо улыбалась, отвечая уклончиво. За последние три года она не видела никого из прошлого. Ни Селин. Ни мадам Генриетту. Ни Камиль. Ни... Габриэля. Она часто думала о Камиль. Представляла, как та выросла, как научилась держать спину, говорить с достоинством, как её глаза стали увереннее. Наверное, ты теперь настоящая леди, — думала Элоиза с мягкой грустью. — И, надеюсь, счастливая. А о Габриэле она старалась думать реже. Но мысли всё равно возвращались — тихо, осторожно, словно боялись потревожить её сердце. Она уже подошла к садику. Небольшое, аккуратное здание с зелёными ставнями всегда встречало их запахом мыла и детского смеха. Луи начал вертеться в коляске, узнавая место.
— Мам, играть! — объявил он радостно. Элоиза наклонилась, поправляя ему воротничок.
— Да, мой хороший. Мамочка придёт за тобой вечером.
Воспитательница, мадам Бове, вышла им навстречу — женщина лет сорока с добрыми глазами.
— Доброе утро, мадемуазель Деламар, — улыбнулась она. — Луи сегодня в хорошем настроении.
— Доброе утро, мадам Бове. Он с утра не умолкает, — тихо рассмеялась Элоиза. — Ночью плохо спал, но, кажется, уже забыл об этом.
— Не беспокойтесь, — мягко ответила воспитательница, принимая Луи на руки. — Сегодня у нас прогулка и рисование. Думаю, ему понравится.
Луи махнул Элоизе рукой.
— Пока, мама!
— Пока, солнышко, — ответила она, сдерживая привычное сжатие в груди. Она ещё секунду постояла у ворот, затем развернулась и пошла дальше — к ателье, к работе. Придя в ателье, Элоиза сразу почувствовала странную, непривычную суету. Обычно утро здесь начиналось размеренно: кто-то пил кофе, кто-то раскладывал выкройки, кто-то вполголоса жаловался на погоду. А сегодня несколько мастериц столпились вокруг одного стола, склонившись так близко, будто делили между собой тайну. Элоиза скользнула по ним взглядом, но не придала значения. Она сняла сумку, аккуратно повесила её на гвоздик, подошла к своему месту и начала готовиться к шитью — разложила ткань, проверила нитки, провела пальцами по гладкой поверхности стола, стараясь настроиться на привычный ритм.
— Доброе утро, Элоиза, — раздался рядом знакомый голос. Она обернулась. Это была Клер — молодая швея с мягкими чертами лица, с которой они часто работали рядом.
— Доброе утро, Клер, — ответила Элоиза, улыбнувшись. Клер замялась, словно не знала, с чего начать, затем наклонилась ближе.
— Ты... ты видела утреннюю газету?
Элоиза удивлённо приподняла брови.
— Нет, — покачала она головой. — Я сегодня не читала. А что?
Клер ничего не ответила, лишь выпрямилась и протянула ей сложенную газету. Бумага была ещё свежей, пахла типографской краской. Элоиза машинально взяла её, нахмурившись. Она развернула страницу. И в тот же миг мир словно перестал существовать. Первые строки врезались в неё, как удар:
«Таинственная женщина в белом»
Новая работа художника Габриэля Мерсье — крик сердца, обращённый к единственной любви...
Сердце Элоизы рухнуло куда-то вниз и тут же бешено забилось, отдаваясь в висках. Пальцы задрожали, газета едва не выскользнула из рук. Она жадно пробежала глазами дальше — имя, название картины, слова о потерянной любви, о надежде, которая не умерла.
«Работа называется "Напиши мне ещё раз"».
Её взгляд медленно опустился ниже — туда, где была напечатана репродукция картины. И она узнала себя. Белая простыня. Простое белое платье. Лёгкий платок на голове. Каштановые волосы, карие глаза, веснушки — всё было до боли знакомым. Не идеализированная дама, не выдуманный образ, а она — такой, какой была тогда. Тихой. Уязвимой. Любящей. Элоиза прикрыла рот ладонью, чтобы не выдохнуть вслух. Глаза защипало, зрение затуманилось.
— Невероятно, правда? — тихо сказала Клер, наблюдая за ней. — Такая страстная любовь... Я читала и мурашки по коже. Надеюсь, месье Мерсье найдёт её. Все сейчас обсуждают это.
Элоиза не смогла вымолвить ни слова. Она лишь медленно кивнула, боясь, что если откроет рот — разрыдается прямо здесь, среди тканей и выкроек. Оставшийся день прошёл словно в тумане. Игла скользила по ткани, руки работали механически, но мысли были далеко. Каждое слово из статьи эхом отзывалось в её голове. Он ищет меня?.. До сих пор?.. Неужели все эти годы он не забыл? Не смирился? Не вычеркнул её из своей жизни так же легко, как она убеждала себя? А если он ждал? Если страдал так же, как я? Её сердце сжималось от боли и надежды одновременно. Она вспоминала его взгляд, его руки, его голос. Вспоминала, как убеждала себя, что была лишь мимолётным увлечением. Как заставляла себя поверить, что Селин была права.
Неужели я ошибалась?..
***
Вечером, когда ателье опустело и за окнами сгущались сумерки, Элоиза всё ещё сидела за своим столом. Газета лежала сложенная рядом, будто жгла даже сквозь бумагу. Она несколько раз брала её в руки, разворачивала, перечитывала одни и те же строки — и каждый раз сердце реагировало так, словно читала впервые.
«...он продолжает надеяться, что однажды она увидит эту картину и откликнется...»
Элоиза медленно закрыла глаза.
Откликнется...
Слово отдавалось в груди болью. Она думала, что давно научилась жить с этой пустотой. Что время приглушило тоску, что заботы о сыне, работа, простая, честная жизнь сделали своё дело. Но оказалось — нет. Всё это время любовь просто затаилась, спряталась глубоко, чтобы не мешать ей выжить. И теперь, увидев его имя, его боль, она вырвалась наружу, как весенний разлив.
— Элоиза, ты в порядке? — тихо спросила одна из швей, проходя мимо.
— Да... да, конечно, — поспешно ответила она, складывая газету и пряча её в сумку. Дорога к садику показалась бесконечной. Париж шумел, жил своей жизнью, люди смеялись, спешили, говорили о пустяках — а для неё всё вокруг будто потеряло краски. Она думала только об одном. Он не перестал меня искать. Когда Луи выбежал к ней навстречу, радостно вскрикнув:
— Мама!
Она опустилась на колени, крепко обняла его, уткнувшись носом в его кудрявые волосы. Этот маленький человек был её якорем, её смыслом, её выбором.
— Ты сегодня такая грустная, — вдруг серьёзно сказал Луи, глядя на неё своими серыми глазами — слишком взрослыми для его возраста. Элоиза вздрогнула.
— Нет, солнышко... просто устала.
Но он потянулся к её щеке и неловко погладил её ладошкой.
— Не грусти, мама. Я с тобой.
И в этот момент она не выдержала. Слёзы тихо покатились по её лицу. Она отвернулась, чтобы он не увидел, но Луи прижался к ней ещё сильнее.
В ту ночь Элоиза долго не могла уснуть. Луи сопел рядом, обняв её руку, а она смотрела в потолок, слушая собственное дыхание. Она достала газету ещё раз. Разгладила страницу, словно это была не бумага, а чья-то ладонь.
«Напиши мне ещё раз».
— Габриэль... — прошептала она в темноте, впервые за три года произнеся его имя вслух. Перед глазами встали воспоминания: его улыбка, его голос, его обещания. Она вспомнила, как уезжала ночью, с разбитым сердцем и верой, что поступает правильно. Как убеждала себя, что так будет лучше для всех.
Она медленно поднялась, стараясь не разбудить Луи, подошла к маленькому столику у окна. Достала чистый лист бумаги, перо. Посидела так несколько минут, не решаясь.
Что я могу ему написать? Что я жива? Что у меня есть сын? Что я всё ещё люблю его?
Рука дрогнула.
— Господи... — тихо прошептала она. — Если это Твоя воля... дай мне знак. Научи меня, как правильно.
Свеча рядом тихо потрескивала. За окном шумел ночной Париж. И вдруг Элоиза поняла: она уже получила знак. Эта картина была не просто поиском. Это было признание, растянутое на годы.
***
Прошло несколько дней после выставки. Париж снова стал для Габриэля тем, чем был последние годы — красивой, но чужой декорацией. Он вернулся в свой дом на окраине города поздним вечером, уставший не телом, а душой. Поездка в поместье Мерсье выжала из него последние силы: холод матери, недосказанность, тишина в коридорах дома, где когда-то звучал смех Элоизы... Всё это легло на сердце тяжёлым грузом. Дом встретил его тишиной. Габриэль снял пальто, не зажигая сразу свет, прошёл к окну. За стеклом мерцали редкие огни, где-то вдалеке проезжала карета. Он прислонился лбом к холодному стеклу.
— Ты бы сказала, что я упрямый, — тихо произнёс он в пустоту. — Что надо жить дальше...
Он усмехнулся — горько, без радости.
Жить дальше... Он и жил. Работал, писал, дышал. Но не жил по-настоящему. Когда он наконец зажёг свет, его взгляд упал на столик у входа. Там лежал конверт. Простой, светлый, без герба, без излишней аккуратности. Почерк был неровный, живой. Габриэль замер. Он узнал этот почерк сразу. Сердце пропустило удар, затем забилось так сильно, что у него закружилась голова.
— Нет... — выдохнул он. — Мне кажется.
Он сделал шаг, потом ещё один, словно боялся спугнуть это видение. Взял конверт дрожащими пальцами. Имя было написано полностью:
Габриэлю Мерсье.
Руки задрожали сильнее. Он сел, потому что ноги вдруг отказались держать его. Несколько секунд он просто смотрел на письмо, прижимая его к груди, словно оно могло исчезнуть.
— Элоиза... — прошептал он, почти беззвучно. Он не открывал письмо сразу. Боялся. Боялся, что это окажется чьей-то шуткой. Боялся, что внутри будут лишь сухие строки прощания. Боялся узнать правду — любую. Наконец он сломал печать.
Бумага пахла чуть-чуть лавандой и чем-то очень знакомым, домашним. Его дыхание сбилось, когда он начал читать.
Габриэль,
Я долго думала, имею ли я право писать тебе.
Если это письмо ты держишь в руках — значит, я всё же решилась.
Я увидела твою картину.
Я узнала себя. Узнала нас.
И я поняла, что всё это время ты не забыл... как и я.
Я уехала тогда не потому, что разлюбила.
Я уехала, потому что мне сказали, что так будет правильно.
Потому что я верила, что ты выберешь другую жизнь.
Я не знала, что ты искал меня.
Если ты всё ещё хочешь знать правду — знай: я жива.
Я в Париже.
И если судьба позволит, я готова увидеть тебя.
Элоиза.
Бумага задрожала в его руках.
Габриэль дочитал письмо дважды, потом третий раз, не веря глазам. Слова расплывались из-за слёз, которые он даже не пытался сдержать. Он закрыл лицо ладонями и тихо, хрипло рассмеялся — тем смехом, в котором смешались боль, облегчение и неверие.
— Ты... ты жива... — шептал он, словно молитву. — Ты здесь... рядом...
Он резко встал, начал ходить по комнате, снова сел, снова поднялся. Мысли путались, сердце рвалось наружу. Она в Париже. Все эти годы — здесь. Его накрыла волна ярости — не на неё, нет. На себя. На ложь, на страхи, на потерянное время. Но сильнее всего было другое чувство — благодарность. Она написала. Она сделала шаг. Габриэль подошёл к столу, вытащил чистый лист бумаги, перо. Руки всё ещё дрожали, но в этот раз — от счастья. Он остановился лишь на мгновение, закрыв глаза.
— Я иду к тебе, Элоиза, — прошептал он. — Куда бы ты ни сказала.
***
Прошло три дня с того вечера, когда Габриэль получил письмо. Три дня он не находил себе места. Он перечитывал строки Элоизы снова и снова, знал их наизусть, но всё равно возвращался к бумаге, словно боялся, что слова исчезнут. Он ответил ей в ту же ночь — коротко, сбивчиво, почти неразборчиво от чувств. Написал адрес, попросил о встрече, умолял — нет, не умолял, а ждал. И вот теперь он стоял на тихой улице Монмартра. Утро было прохладным, небо — чистым, светлым. Париж жил своей обычной жизнью, не зная, что для одного человека этот день станет началом новой судьбы. Габриэль стоял у входа в маленький сквер. Руки в карманах пальто сжимались в кулаки. Он смотрел на дорожку, по которой, согласно письму, она должна была прийти. Каждая проходящая женщина заставляла его сердце вздрагивать. Каждый шаг — надеяться. И вдруг он увидел её. Сначала — не лицо. Сначала — походку. Она шла медленно, ведя за руку маленького мальчика. Светлое пальто, простое платье, волосы собраны, но несколько прядей выбились и играли на ветру из платка. Она наклонилась к ребёнку, что-то сказала ему, улыбнулась — и эта улыбка ударила в грудь Габриэля сильнее любого удара. Он узнал её сразу.
— Элоиза... — выдохнул он, не замечая, что сказал это вслух. Она подняла голову. Их взгляды встретились. Время остановилось.
Три года боли, сомнений, бессонных ночей, молитв — всё схлопнулось в одну секунду. Элоиза замерла. Её рука крепче сжала ладонь мальчика. Глаза наполнились слезами, губы дрогнули.
— Габриэль... — прошептала она.
Он сделал шаг. Потом ещё один. Потом остановился, словно боялся приблизиться слишком резко, спугнуть это чудо.
— Это... правда ты? — тихо спросил он. Элоиза кивнула. Слёзы покатились по щекам, но она даже не пыталась их вытереть.
— Я боялась, что ты не придёшь, — сказала она. — Или что... ты передумаешь.
— Я бы пришёл хоть на край света, — ответил он хрипло. — Если бы знал, где ты.
Они смотрели друг на друга, не касаясь, словно между ними всё ещё лежали три года расстояния. И тут мальчик потянул Элоизу за руку.
— Мама, — сказал он, — это тот дядя?
Слово мама оглушило Габриэля. Он перевёл взгляд вниз. Мальчик был совсем маленьким — лет двух. Серые глаза. Его глаза. Нос, линия губ — слишком знакомые, чтобы отрицать.
Воздух застрял в горле.
— Луи... — прошептала Элоиза, опускаясь на колени рядом с сыном. — Это... это человек, о котором я тебе рассказывала.
Габриэль не мог пошевелиться.
— Он... — голос его сорвался. — Он мой?
Элоиза посмотрела на него долго, глубоко, так, будто смотрела прямо в душу.
— Да, — тихо сказала она. — Это твой сын.
Мир качнулся. Габриэль опустился на колени прямо на дорожку, не чувствуя холода камня. Он смотрел на Луи так, будто видел чудо.
— Привет... — сказал он неуверенно. — Я... я Габриэль.
Луи нахмурился, изучая его, затем вдруг протянул ему печенье, которое держал в руке.
— Будешь? — серьёзно спросил он.
Габриэль рассмеялся сквозь слёзы.
— Буду, — ответил он и осторожно взял печенье. — Спасибо.
Он поднял взгляд на Элоизу — и увидел, как она плачет, закрыв ладонью рот. Он встал, шагнул к ней и обнял — осторожно, будто боялся причинить боль. Она прижалась к нему, уткнувшись лбом в его грудь, и впервые за три года позволила себе не быть сильной.
— Прости меня, — прошептала она. — Я думала, что защищаю тебя... нас...
— Нет, — перебил он, прижимая её крепче. — Прости меня. Я должен был быть рядом.
Он отстранился лишь на миг, чтобы заглянуть ей в лицо, и поцеловал её — сначала осторожно, словно спрашивая разрешения. Потом — глубже, отчаяннее, с той болью и любовью, что копились годами. Мир снова начал дышать.
***
Они сидели в маленьком кафе неподалёку. Луи рисовал карандашом на салфетке, сосредоточенно высунув язык. Габриэль не мог отвести от него взгляд.
— Ты всё это время была здесь... — говорил он тихо, словно боялся спугнуть реальность.
— Да, — кивнула Элоиза. — Я работала, жила... растила его. Училась быть матерью.
— Ты справилась, — сказал он. — Ты невероятная.
Она улыбнулась — устало, но тепло.
— Я хотела написать тебе раньше, — призналась она. — Но боялась, что... ты счастлив. Что у тебя другая жизнь.
— Моей жизнью всегда была ты, — ответил он просто. Он взял её за руку. Она не отдёрнула.
— Выходи за меня, — сказал он вдруг. Элоиза смотрела на него долго. Потом перевела взгляд на Луи. Потом снова на Габриэля.
— В маленькой церкви, — тихо сказала она. — Без титулов. Без шума. Только мы.
— Где угодно, — ответил он. — Лишь бы ты сказала «да».
Она кивнула. Слёзы снова выступили на глазах.
— Да.
***
Церковь стояла на пригорке, словно укрытая от мира. Небольшая, старая, с потемневшими от времени камнями и узкими витражными окнами, через которые мягко проникал свет. Колокол звонил негромко — не для толпы, не для праздной публики, а будто только для тех, чьи сердца сегодня билиcь здесь. Внутри пахло воском, ладаном и свежими цветами. Белые лилии и простые полевые цветы были расставлены вдоль прохода — без излишеств, без показной роскоши. Всё было скромно, почти тихо, как сама любовь, которую здесь собирались благословить. Элоиза стояла у входа, сжимая в пальцах небольшой букет. Платье на ней было простым — молочно-белым, без корсета, без тяжёлых украшений. Ткань мягко ложилась по фигуре, подчёркивая хрупкость и одновременно силу женщины, прошедшей слишком многое. Волосы были собраны небрежно, несколько прядей обрамляли лицо. Она выглядела не как невеста из высшего света — она выглядела настоящей. Рядом с ней стояла Мари, с красными от слёз глазами.
— Ты дрожишь, — прошептала она.
— Я боюсь, — честно ответила Элоиза.
— Чего?
— Что проснусь.
Мари сжала её руку.
— Нет. Сегодня ты не спишь. Сегодня ты наконец живёшь.
Колокол умолк. Орган зазвучал тихо.
И Элоиза сделала первый шаг. Габриэль стоял у алтаря. Когда он увидел её, дыхание перехватило. Он смотрел так, будто весь путь — от первой встречи до сегодняшнего дня — был ради этого мгновения. В его глазах не было сомнений, не было прошлого, только любовь и благодарность. Позади него, в первых рядах, сидели те, кто когда-то был частью боли — и стал частью исцеления. Анри сидел рядом с Селин. Она была в светлом платье, округлый живот уже был заметен, и она осторожно держала руку на нём, словно оберегая. Анри склонился к ней, что-то шепнул, и она улыбнулась — мягко, без тени прежней гордости. Их союз больше не был сделкой. Он был выбором. Чуть дальше сидела Камиль. Она выросла. Стала тоньше, строже, красивее — но в глазах всё ещё жила та самая девочка. Когда Элоиза проходила мимо, Камиль не сдержала слёз. Их взгляды встретились, и Камиль едва заметно кивнула, словно говоря: я счастлива за тебя. И в самом конце, почти у стены, сидела мадам Генриетта. В чёрном, строгом платье. Спина прямая, руки сложены на коленях. Лицо — каменное. Но пальцы дрожали. Она не хотела приходить.
Она сопротивлялась. Она говорила себе, что это ошибка. Но она пришла.
Когда Элоиза приблизилась к алтарю, священник начал молитву. Слова текли плавно, размеренно, словно сглаживая острые края прошлого.
— ...в радости и в горе, в болезни и здравии...
Габриэль взял руки Элоизы в свои. Его ладони были тёплыми, уверенными.
— Я выбираю тебя, — сказал он, глядя прямо ей в глаза. — Не вопреки миру. А вместе с ним.
Элоиза всхлипнула, но голос её был твёрд.
— Я выбираю тебя, — ответила она. — Каждый день. Снова и снова.
Когда священник объявил их мужем и женой, церковь будто выдохнула.
Поцелуй был не бурным, не показным — глубоким, тихим, наполненным прожитой болью и обретённым покоем. Луи, стоявший рядом с Мари, захлопал в ладоши.
— Мама! — радостно сказал он. — Вы поцеловались!
Все рассмеялись сквозь слёзы. После венчания гости выходили во двор. Солнце уже поднялось выше, свет был тёплым. Камиль подбежала первой и обняла Элоизу.
— Спасибо, — прошептала она.
— За что?
— За то, что ты вернулась.
Анри подошёл к Габриэлю, крепко обнял его.
— Ты сделал правильно, — сказал он тихо. — Я горжусь тобой.
— Спасибо, брат.
Селин подошла следом. На мгновение повисла тишина.
— Будьте счастливы, — сказала она искренне. — Правда.
— И вы тоже, — ответила Элоиза.
И только мадам Генриетта всё ещё стояла в стороне. Луи бегал по двору, собирая цветы, смеялся, что-то напевал себе под нос. Он остановился у старой каменной скамьи, присел, сосредоточенно разглядывая лепестки. Генриетта смотрела на него. Сначала — отстранённо. Потом — внимательнее. Потом — с болью.
Он повернулся, и солнце осветило его лицо. Серые глаза. Линия бровей.
Этот поворот головы... У неё перехватило дыхание. Перед ней был Габриэль. Маленький. Такой, каким он был много лет назад, до ожиданий, до долга, до разочарований. Генриетта сделала шаг. Потом ещё один. Колени дрожали.
— Луи, — позвала Элоиза мягко. — Иди сюда.
Мальчик подбежал. Генриетта опустилась перед ним на колени. Руки дрожали, когда она коснулась его щеки.
— Здравствуй, — сказала она почти шёпотом. Луи серьёзно посмотрел на неё.
— Вы плачете, — заметил он.
— Немного, — ответила она. — Ты... ты очень похож на моего сына.
— Это мой папа, — гордо сказал Луи, указывая на Габриэля. Генриетта закрыла рот рукой. Слёзы потекли свободно.
— Прости меня, — прошептала она — не Луи. Всему миру. — Прости... я не увидела сразу.
Она подняла взгляд на Элоизу.
— Спасибо, — сказала она с трудом. — За то, что сохранила его. За то, что не ожесточилась.
Элоиза молча кивнула. В её глазах не было укора — только усталое прощение. Генриетта встала, подошла к Габриэлю и впервые за много лет обняла его.
— Будь счастлив, — сказала она. — По-настоящему.
Он закрыл глаза. И в этот момент, среди старых камней, колокольного звона и весеннего света, история боли наконец превратилась в историю любви.
Он искал её в картинах, она — в молитвах. И Бог услышал обоих.