Блеск

Единственное, чего я хочу, — это всегда быть очень молодой, и ни за что не отвечать, и чувствовать, что моя жизнь принадлежит мне одной, и просто жить и быть счастливой. (письмо Глории Тафт к Артуру Голдингу от 28 декабря 1919 года)

  ~  

Пионы росли в саду родителей Глории в городе Монтгомери, штат Алабама, где она родилась в 1900 году — третий и последний ребёнок в семье Аннабель и Говарда Тафт, избалованная и своенравная.

Говард Тафт был судьёй штата, а Аннабель любила всё необычное. Взять хотя бы её наряды — она придумывала их сама. И все дамы города единодушно сходились во мнении, что фантазии Аннабель Тафт в этой области далеки не только от текущих модных тенденций, но и от элементарного здравого смысла. Кроме престранной манеры одеваться, Аннабель эпатировала жителей городка ещё и тем, что играла на трубе, занималась акробатикой, выписывала вестник «Гигиена женщины» и даже пыталась распространять крамольные идеи его авторов среди местных дам. 

К слову, у Глории было ещё два брата: старший Бенджамин и средний Дэвид. Пока не появилась Глория, Аннабель холила и лелеяла обоих своих сыновей, учила их читать и писать. Она часами сидела с ними в библиотеке или на веранде, где они вместе разглядывали семейные альбомы, слушая леденящие душу рассказы о семье Тафт под аккомпанемент доносившихся из граммофона звуков классической музыки. Говард в свою очередь учил их кататься верхом, вести себя в обществе и часто говорил о роли мужчины в современном мире.

С рождением Глории в доме Тафтов всё изменилось: внимание Аннабель полностью переключилось на хорошенькую девочку, похожую на неё саму как две капли воды, а братья были отправлены в закрытую школу (Говард не считал это таким уж необходимым, но тем не менее согласился — в конце концов, им было уже достаточно лет), чтобы Глории было спокойнее и безопаснее. Ведь своими играми Бенджамин и Дэвид могли бы разбудить Глорию, напугать её или случайно обидеть. 

Аннабель не оставляла свою малютку ни на минуту, окружая её неимоверной лаской, заботой и любовью. Она сама одевала и причёсывала её, выбирала литературу и занятия для её развития. Благополучная и гордая, Глория росла эдакой капризной тепличной розочкой. Конечно же, ей не рассказывали леденящих душу историй о семье Тафт (ведь это могло травмировать её наивное детское сознание), а о катании верхом и речи не могло быть. Теперь все говорили с ней о музыке и поэзии, восхищались её милым личиком и удивлялись её поразительному сходству со своей матерью. А вечерами Говард частенько кружил её в танце.  

Все её наряды были невероятно женственными, платья изобиловали рюшами, оборками, всевозможным декором. Она была похожа на взбитые сливки — такая же нежная, воздушная, сладкая. Она даже ходила как-то легко, тихо ступая, казалось, вот-вот и она вспорхнёт. Эта особенность не могла остаться незамеченной: Аннабель решила, что Глория будет заниматься балетом. В отличие от изнурительных уроков французского, это, пожалуй, пришлось по душе и самой Глории.

Вместе с невероятной красотой  Глория унаследовала и взбалмошный и капризный характер своей матери и уже в подростковом возрасте начала выпивать и сбегать из дома, чтобы погулять с очередным поклонником. Уже тогда она стала понимать, что не хочет ни работать, ни стареть. Ей нужен был тот, кто сделает всю её жизнь похожей на праздник, а заодно и оплатит его. 

Аннабель же не обращала внимания на поведение своей дочери, прощая очаровательной кокетке все причуды. Она души не чаяла в своей дочери, ведь та была долгожданной девочкой в семье Тафтов.  

Говард, конечно же, любил дочь не меньше, хоть и не находил все решения Аннабель по отношению к Глории разумными. Так или иначе, уступая жене в её малых прихотях, все важные решения он принимал единолично, а потому, несмотря на слёзы матери, в положенный срок Глорию отправили в колледж. И хотя прилежание не относилось к числу её добродетелей, в колледже девочка научилась всему, что по меркам того времени полагалось знать и уметь богатой южанке. А именно: рисовать, музицировать, танцевать и — новое слово в американской образовательной системе для женщин — плавать. С этим симпатичным и необременительным багажом восемнадцатилетняя Глория и покинула колледж в звании «самой красивой выпускницы». Правда, в сопроводительном письме, адресованном её родителям, директриса всё же заметила, что мисс Тафт своенравна, несдержанна в эмоциях и склонна к истерикам. 

Впрочем, Америки тут директриса не открыла. Тафты прекрасно знали характер своей дочери. И по возвращении домой предоставили ей полную свободу. Отчасти потому, что признавали своё педагогическое бессилие перед штормовым темпераментом Глории. Отчасти потому, что жизнь переменилась, и девушки Монтгомери теперь вели себя куда вольнее, чем прежде. 

Шел 1918 год. 

Соединенные Штаты наконец начали военные действия в Первой мировой войне, которая вот уже несколько лет полыхала по Европе. Рядом с Монтгомери разбили военный лагерь, и жизнь в городке забурлила. 

На каждом углу открывались дансинги и рестораны. Девушки взяли моду открыто пить виски и кататься с офицерами в автомобилях. Иногда катались до утра, и это вовсе не означало, что за прогулкой последует обручение. 

Восемнадцатилетняя красавица Глория Тафт отбоя не знала от женихов и не стеснялась собственной популярности. Она считалась самой завидной невестой штата, ведь её отец был главным судьей, а дальние родственники заседали в Сенате. Такие связи были на руку любому из её ухажеров, но Глории никто не нравился.

Для Глории не существовало никаких запретов, никаких авторитетов. Только яркая помада, тонкие бретельки и шокирующие манеры — вот и весь девиз жизни очаровательной мисс Тафт. Правила предписывали ей быть послушной и тихой — а она росла независимой, беспечной и абсолютно не способной думать о ком-нибудь, кроме себя самой. Она не привыкла брать на себя ответственность или принимать серьёзные решения, она привыкла к красивой жизни и не была готова да и не собиралась от неё отказываться.

Теперь она эпатировала жителей Монтгомери своими поступками как когда-то это делала её собственная мать. Как-то раз в общественном бассейне Глория на виду у всех стянула с себя мокрый купальник, отжала и надела снова. Право же, ей нечего было стесняться. Сложена она была превосходно и весьма изящно! А вдобавок ещё и прелестное, свежее личико, широко раскрытые тёмно-зелёные глаза (как пронзительно они смотрели!) с длинными ресницами и мягкая копна шоколадных волос.

Увы, другие девушки Монтгомери не обладали всеми этими достоинствами, по крайней мере, в совокупности. Поэтому имели к Глории множество претензий. Несколько раз они объявляли ей бойкот. Акция совершенно бессмысленная, ибо Глория никогда не испытывала недостатка в общении. Более того, временами оно её утомляло. Особенно когда кто-нибудь из поклонников принимался досаждать ей докучливыми предложениями о замужестве. "Замуж?! — кокетливо вздергивала она брови. — С чего это вы решили, будто бы я пойду за вас замуж? Ну и что, что я позволила себя поцеловать! Просто я ещё ни разу не целовалась с усатым мужчиной, и мне стало интересно. И не смейте дуться на меня!"

Дуться на неё было невозможно. Глорию обожали все, даже жертвы её интриг. В конце концов, она отказала стольким женихам, что те перестали смотреть друг на друга как на соперников и чувствовали себя едва ли не братьями. 

Младший лейтенант шестьдесят седьмого пехотного полка Артур Голдинг не был красивее, остроумнее или настойчивее товарищей по оружию. Просто он был новеньким, и никто ещё не успел сообщить ему, сколь опасна прекрасная Глория Тафт.

~