MISSION 2605

Рюджин почувствовала тёплую ладонь, нежно обхватившую её руку. Словно лёгкие, почти невесомые поцелуи, прикосновение касалось её раненого плеча, стирая боль и тревогу. Она медленно опустила взгляд – белая майка прилипала к телу, на ногах знакомые белые шорты, в которых она засыпала. Всё было странно... слишком чисто, слишком светло.

Обернувшись, Шин увидела Йеджи.

Та стояла в нескольких шагах, с тёплой, искренней улыбкой, будто вытащенной из далёкого детства. Глаза её светились чем-то умиротворяющим и почти домашним. Она всё ещё держала Рюджин за руку, будто боялась отпустить.

Йеджи вела её куда-то, то по улице, по коридору, по воздуху, но было непонятно. Всё вокруг размывалось, будто картинка из старого проектора. Пространство шевелилось, дрожало, пульсировало мягким светом. В голове гудело, но Рюджин не сопротивлялась. Она шагала за ней, не задавая вопросов, будто внутри знала: здесь можно довериться. Здесь всё иначе.

Плечо больше не болело. Раны – исчезали одна за другой. Даже та, что зловеще тянулась по предплечью, та самая, откуда когда-то извлекли чип, будто никогда не существовала. Йеджи касалась её рукой, и плоть мгновенно затягивалась.

Но вдруг — туман. Густой, вязкий, как дыхание чужого мира.

Он налетел стремительно, скрывая всё, стирая очертания, пряча лица.

— Стой! — выкрикнула Рюджин, голос её эхом растворился в молочной пелене.

Сквозь завесу она услышала тихий смех — хихиканье, знакомое и тревожно ласковое.

— Эй, Рюджин, — отозвалась Йеджи где-то впереди.

Шин потянулась рукой – дрожащие пальцы коснулись пустоты. Йеджи уже исчезала, как пар, как сон, как то, что слишком хорошее, чтобы быть правдой.

Рюджин резко проснулась, всхлипнув и сев на месте, будто воздух внезапно стал тяжёлым. Сердце бешено колотилось и грудь вздымалась.

Рядом тихо посапывала женщина в кресле. Лёгкий свет фонарей мелькал за окном поезда, разрезая ночную темноту тёплыми бликами. В купе пахло пластиком, кофе и дорогой кожей.

Рюджин медленно вытащила телефон, прищурившись на экран. До пункта назначения – ещё час пути.

Она откинулась назад, провела рукой по лицу и вздохнула.

«Ну и сон...» — с усмешкой подумала Шин, но внутри было странное чувство, будто её сердце всё ещё сжимала чья-то рука, тёплая и знакомая.

Заметка №10
Надеюсь, что смерть коснётся меня быстрее, чем ты, химера.

Рюджин стояла на набережной Ниццы, вцепившись пальцами в холодные металлические перила, пока ветер рвал её волосы и шептал о том, что уносится навсегда. Море было спокойно, почти насмешливо — его волны неторопливо лизали камни, словно знали: люди приходят и уходят, а оно остаётся.

Её дыхание выбивалось на фоне общей тишины – хрипловатое, почти уставшее. Она смотрела прямо перед собой, туда, где вода сливалась с небом, где гуляющие пары держались за руки и, кажется, верили, что смогут дожить до весны. Рюджин – нет.

Серые облака размазывались по небесному полотну, медленно, как тушь по мокрой бумаге, и глухо бормотали сквозь рваный ветер. Казалось, будто небо злится, а может, просто устало.

В груди было пусто. Не больно. Не тяжело. Просто… пусто. Как комната, где только ободранные обои и лампа без света.

«Почему я всё ещё не могу признаться себе, что… могу любить?» — подумала она, и невольно перед глазами всплыла Йеджи.

Её кривая улыбка, нахмуренные брови, эти глаза, в которых всегда – чуть больше, чем просто злость.

Первая любовь? — Рюджин коротко усмехнулась. — Если только первая головная боль.

После удаления чипа ей стало легче дышать. Угрозы прекратились, телефон больше не вибрировал от сообщений, наполненных ядом. Остались только сухие, бездушные отчёты от начальства. Да и к ним она уже почти потеряла интерес.

Но даже без давления, без заданий и высланных координат – внутри ничего не изменилось.

Как будто чип был не в теле, а в сердце. И вырезать его до конца не вышло.

Кожаная куртка плохо защищала от пронизывающего ветра, но Рюджин не дёрнулась. Она привыкла к холоду.

Казалось, он жил в ней столько лет, что стал привычным, почти домашним.

Она слегка наклонилась вперёд, вглядываясь в горизонт, где линия между небом и морем дрожала, словно не была уверена, существует ли вообще.

Всё внутри было таким же расплывчатым.
И почему так пусто?

***

В университете, под пыльным куполом библиотеки, стояла гробовая тишина. Даже дыхание казалось громким, а шелест страниц отдавался эхом, словно звук падающего перышка на мрамор. Йеджи сидела в углу между двух стеллажей, уткнувшись в книгу, которую читала уже в третий раз и не потому что было интересно, а потому что мысли шарахались от одного к другому, как пьяные голуби на крыше. Она вяло облокотилась на холодную каменную стену, опуская глаза к строчкам, которые с каждой минутой размывались всё сильнее.

На её плечо легла чужая ладонь, тёплая, неожиданная и слишком уверенная. Йеджи вздрогнула, чуть не уронив книгу, и дёрнулась, как кот, на которого капнула вода.

— Ты хоть в курсе, что те фотографии – фейк, а голосовое вообще подделка? — прозвучал голос над ухом, сухой, как мел. — Вроде в телефоне постоянно сидишь, а не знаешь, что даже голос можно сгенерировать? — Черён стояла, скрестив руки на груди, и выглядела как правозащитница, только без таблички «Свободу здравому смыслу».

Рядом с ней мрачно возвышалась Лия, будто телохранитель в плохом настроении. Губы поджаты, руки в карманах, а глаза прищуренные, как у человека, увидевшего абсурд в чистом виде.

Йеджи, ещё не придя в себя от словесного шлёпа по щеке, переводила взгляд то на одну, то на другую, словно следила за теннисным матчем, где мячом была её самооценка.

— Ты ведь скучаешь по ней, — вдруг сказала Лия, наклонив голову набок, как щенок, у которого отобрали игрушку.

— Я?.. Да ни за что… — пробормотала Йеджи, но голос её предал. Он был слишком дрожащим, слишком мягким, слишком не-"пофиг". Словно бы «ни за что» было написано на картонке, а не выгравировано в камне.

— Ага, щас, — поджала губы Черён. — Рюджин бы в жизни не стала ржать над твоими комплексами. Просто кому-то было выгодно вас стравить. Люди нынче злые, кстати, — она пожала плечами, — И технически подкованные.

У Йеджи внутри всё перекосилось. Желудок сделал сальто, сердце — подкатилось к горлу, а мозг выдал короткое сообщение: «Пиздец. Я настоящая идиотка».

Йеджи резко нырнула рукой в карман джинс, выудила телефон и, дрожащими пальцами, попыталась открыть мессенджер. Лента грузилась мучительно медленно. Она уже прикидывала, как извинится, как признается, как напишет простое «прости», но...

На экране высветилось «Вы не можете отправить сообщение этому пользователю».

Заблокирована.

Йеджи застыла. На секунду её лицо превратилось в гримасу беззвучного крика, будто ей дали пощечину именно тем поддельным голосовым.

Она стиснула губы, медленно подняла взгляд на Черён, и сдавленно, почти шепотом, сказала:

— Напиши ей, пожалуйста… скажи, что я действительно сожалею. Ну, правда. Это не то, что я хотела... Я просто...

— Угу, — перебила Черён, закатив глаза, — В первый и последний раз играю в почтальона. У меня, между прочим, репутация. Я вообще-то учёный-мудрец. А не голубь с запиской в клюве.

— Боже, Черён, хватит уже! — выдохнула Йеджи, прикрывая лицо ладонью. — Мне и так... неловко.

— Хорошо-хорошо, не ной, — с усмешкой махнула рукой Черён. — Но ты реально повелась на голосовое? Что дальше: письма от "настоящего Папы Римского"? Надо тебе тикток запретить.

— Убей меня... — простонала Йеджи, уткнувшись лбом в книгу.

— Не-не, тебя уже социальные сети сделали, — хмыкнула Черён, а Лия тихо фыркнула.

***

Заметка №11
Я так и не отдохнула от неё. Даже когда её не было рядом, она всё равно продолжала жить во мне — шёпотом в голове, насмешками в снах. Без её язвительных подколов и ледяного взгляда стало будто… пусто. Привыкла. Слишком.
Всё должно было быть наоборот – это у меня миссия, сломать её изнутри, не у неё – распотрошить мою психику. Иронично, правда? Смешно, как быстро меняются роли. Как легко потерять контроль, когда начинаешь чувствовать.

27 декабря
Каникулы подходили к концу.
Рюджин стояла на перроне, закутавшись в старый шарф, который пах домом и зимней пылью. Под ногами скрипел снег, превращённый в ледяную кашу. Где-то вдалеке, за гулом голосов и тяжёлым рокотом прибывающего поезда, играла новогодняя мелодия из динамиков, та самая, что каждый год раздражает, но всё равно цепляет за что-то в груди.

Она не планировала возвращаться раньше. Не потому, что соскучилась. Ей просто надоело прятаться от воспоминаний, а ещё, билеты на другие дни стоили дороже.

Чем ближе приближался поезд, тем сильнее внутри ощущалась тяжесть именно та, что липнет к рёбрам, когда ты не до конца понимаешь, чего боишься: встречи с городом, с ней или с самой собой.

Рюджин поставила чемодан рядом с лавкой и села, закинув ногу на ногу. Из динамика хрипло объявили прибытие поезда на платформу №3.
«Париж…» — произнесла она про себя, словно пробуя это слово на вкус. Оно больше не казалось романтичным.

Больше не пугало.

Теперь это просто место, где остались незаконченные разговоры. И одна чертовски сложная девчонка с пронзительными глазами.

***

Вернувшись в общежитие за считанные минуты до прихода комендантши, Рюджин тут же наткнулась на Черён, которая тут же обняла её с неожиданной силой.

— Нас заставили драить всю общагу, — пожаловалась та, шмыгнув носом, — А Йеджи, между прочим, с такой миной мыла и твои полки тоже… Ну ладно, я к себе, а то Сынмин проспорил мне шоколадные печеньки из той самой кофейни, помнишь? Нашей любимой.

Рюджин не удержалась, уголки губ дрогнули, и она слабо махнула вслед Черён, которая, сияя, почти в припрыжку исчезла за поворотом коридора. На мгновение стало по-домашнему тепло. Но лишь на мгновение.
Шин выдохнула. Остаться одной означало: вновь столкнуться с Йеджи.

Йеджи извинилась. Не напрямую. Через Черён. Сама Рюджин не отвечала — не то чтобы из гордости, просто... морально не могла. Казалось, стоит только прочитать её имя в сообщении и всё рухнет. Её собственные чувства скомканные, острые, неразрешённые – всё это вставало в горле комком.

Она остановилась перед дверью. На секунду замерла, затем аккуратно потянула ручку вниз. Щелчок. Дверь со скрипом поддалась, впуская в комнату приглушённый свет коридорной лампы.

Йеджи сидела на своей кровати, сгорбившись, локти - на коленях, пальцы сцеплены в замок. Она даже не подняла головы. Волосы у неё за последние недели заметно отросли, небрежно свисали на лицо, скрывая его. Что-то в этом виде было до боли знакомо, и в то же время – чуждо.

Рюджин сделала шаг внутрь, будто переступая границу между «до» и «после».

— Рюджин, — сказала Йеджи. Голос у неё был тихим, хрипловатым. Она резко выдохнула, как будто с трудом решилась на эти слова: — Прости меня.

Повисла гнетущая пауза. В этой тишине слышно было, как где-то за окном проехала машина, как щёлкнул термостат в батарее.

Рюджин не подняла взгляда. Не хотела. Не могла. Слова вязли в горле, будто язык прилип к небу.

Как простить? И за что именно? А главное – кому она на самом деле хочет сказать «прости»?

— Хорошо, — отрезала она, будто чужим голосом. Сухо. Без интонации.

Йеджи, кажется, ожидала чего-то другого. Она вскинулась, скрестив руки на груди и с каким-то обиженным фырканьем произнесла:

— Зануда. Хоть бы искренне сказала.

— А ещё что мне сделать? — сорвалось у Рюджин. Голос её дрожал от сдержанного раздражения. — Обнять тебя? Сказать, что всё нормально? Когда ты всё время на меня срываешься без повода. Ты хоть раз можешь просто... быть человеком?

Впервые за всё время она посмотрела на Йеджи. Не исподлобья, не краем глаза, а по-настоящему. В её взгляде не было злости лишь только усталость. И боль.

Йеджи отвела взгляд. Её губы дрогнули, будто она готовилась к прыжку, к признанию, которое нельзя взять обратно.

— Я знаю кое-что, — сказала она медленно, разглядывая свои ладони.

— И что же ты у нас знаешь, Хван Йеджи? — Рюджин вновь посмотрела в сторону, вцепившись пальцами в ремешок рюкзака.

Несколько секунд молчания. Йеджи будто боролась сама с собой. И всё же – произнесла:

— Я ведь твоя миссия.

Мир словно остановился. Всё — замерло. Пространство сузилось до одного момента, одной комнаты, одного человека напротив. Рюджин не пошевелилась. Только сердце ударило – один раз, второй, третий – слишком быстро, слишком громко.

В горле пересохло. На секунду ей показалось, что она не услышала, а придумала это. Потому что не может быть. Потому что не должно быть.

Она медленно подняла взгляд на стену, не в силах повернуться к Йеджи. Не в силах дышать.

Внутри звучала только одна мысль:
«Ох, блять…»