MISSION 2605

Утренний кампус жил своей суетой. Воздух был свежим, пропитанным кофе, гулом голосов и шелестом листьев под ногами. Студенты с торопливыми шагами, в куртках нараспашку и с тяжёлыми рюкзаками, рассекали пространство, будто пчёлы в улье. Всё шло своим чередом.

Рюджин медленно поднималась по лестнице. Ссутулившись, невыспавшаяся, с полузакрытыми глазами. Сон всё ещё цеплялся за неё, будто одеяло, которое она не до конца стряхнула. И вдруг — резкий рывок за плечо.

— Привет, — раздался знакомый голос за спиной.

Рюджин отшатнулась, резко обернувшись, чуть не выронив папку с конспектами. Перед ней стоял Вонбин, с тёплой, почти ленивой улыбкой, будто его утро началось идеально.

— Думаю, было бы легче окликнуть меня по имени, Вонбин, — с лёгкой, но уставшей ухмылкой бросила она, поднимая одну бровь.

Её взгляд скользнул по его образу, что он, как всегда, выглядел так, будто сошёл с обложки глянца. Серебряные украшения на пальцах и запястьях играли на солнце, идеально выглаженная белая рубашка сидела на нём без единой складки, а поверх неё — кофта кремового цвета. Широкие серые карго-штаны свободно струились по ногам, дополняя образ белоснежными кроссовками.

— Прости, мысли разбежались, — пробормотала она, опуская взгляд.

— Есть разговор, Рюджин, — сказал он уже серьёзнее, похлопав её по плечу, но всё ещё с лёгкой насмешкой во взгляде.

— А у тебя какая первая?

— Философия, — выдохнула она с таким тоном, будто это слово само по себе трагедия мирового масштаба.

— Понял. Тогда беги, не мешаю, — усмехнулся он, делая шаг назад. — Только постарайся не навернуться на лестнице, ладно?

— Очень остроумно, — пробормотала она, но уголки губ дрогнули в улыбке.

— Приходи сегодня вечером, — добавил он уже чуть тише, оборачиваясь, — Во внутренний дворик, около девяти. Важно. Не игнорь, ладно?

Он махнул рукой — быстро, но как-то по-дружески, сдержанно — и скрылся в толпе студентов, растворяясь в движении.

Рюджин стояла ещё пару секунд, глядя ему вслед. В груди вдруг стало чуть тревожно, будто что-то должно было случиться, но пока не случилось.

— Ладно, — Пробормотала она себе под нос и, встряхнувшись, пошла дальше по знакомому маршруту, в 109-ю аудиторию, на пару, которую она откровенно ненавидела.

***
— Боже, кто вообще ставит физру после пары, которая ощущается как приговор? — недовольно буркнула Йеджи, записывая голосовое, глядя в телефон с кислым выражением лица.
— А пресс сам, по-твоему, накачается, пока ты куришь свои сигары за корпусом? — саркастично отозвалась Рюджин, не глядя на неё, но заметив, как лицо Йеджи резко поменялось — как будто кто-то наступил ей на больной мозоль.

— Отстань, Рюджин, — процедила Хван, закатывая глаза. — Не тебе же я это говорю.
— Пфф, я, на минуточку, впервые прогуливаю. И то, потому что форму забыла. Так что давай мозги мои не крути.
— Да что их крутить, — усмехнулась Йеджи, усаживаясь на деревянную скамейку у стены. — Вместо мозга у тебя там, похоже, два арбуза и чип на деградацию.

Рюджин уже открыла рот, чтобы огрызнуться, но тут вдруг в коридоре раздался хрипловатый голос:

— Est-ce qu'il y a quelqu’un ici?(Здесь есть кто-нибудь?) — донеслось с ударением, сразу выдающим в голосе декана.
Глаза Рюджин расширились. Она резко перевела взгляд на Йеджи, потом на дверь и без лишних слов схватила Хван за запястье. Схватила крепко, почти болезненно, от неожиданности та едва не вскрикнула.

— Тсс...
Звук щёлкающей двери раздевалки был почти не слышен, но в этой тишине казался оглушительным. Кто-то вошёл. Шаги… Мерные, неторопливые. Тяжёлые.

Йеджи замерла, чувствуя, как спина неприятно мёрзнет от плитки, а плечи до боли прижаты к стене. Рюджин стояла почти вплотную, её дыхание едва касалось щеки Хван, но от этого было только хуже. Сердце било в ушах, как барабан. Шаги приближались. Потом остановка. Потом... тишина.

Рюджин только тогда выдохнула и медленно отступила, приоткрывая дверь раздевалки и давая Йеджи пройти мимо. Та резко вышла, будто вынырнула из-под воды, стараясь не смотреть на Шин.
— В следующий раз, может, предупредишь заранее? — буркнула она, осматривая скомканный рукав своей кофты.

Йеджи скрестила руки на груди, как будто защищаясь. Но вместо привычной язвительности она промолчала. Легче было не говорить ничего. Легче было спрятать то, что начало биться в груди с того самого момента, как её прижали к стене.

«Какого хуя так скрутило живот от её прикосновения?..» — пронеслось в голове. Взгляд Йеджи слишком долго держался на лице Рюджин, на её губах, на пальцах, на слегка растрепанных чёрных волосах.

Рюджин, почувствовав этот взгляд, внутренне напряглась. Что это было? Беспокойство? Неловкость? Или что-то… странно тёплое, от чего хотелось сбежать?
Но она сделала вид, что ничего не заметила, опуская глаза на свой рюкзак.
— Тебе нравится Вонбин?

Тишина.

Через секунду Йеджи уже проклинала себя — глаза распахнулись, а рука автоматически прикрыла рот.

Рюджин обернулась. Медленно. Не спеша.

— Что ты сказала?

— А? Ничего... — отозвалась Йеджи, делая вид, что листает телефон. Её палец просто тыркал по экрану, никуда не нажимая.

Рюджин на секунду задержала взгляд на ней, прищурившись, будто пытаясь заглянуть глубже — за маску. Потом молча отвернулась, но в её глазах на мгновение мелькнуло нечто вроде усмешки.

И всё же — всё было услышано.

Йеджи, будто бы в своём ритме, отодвигает стул и усаживается, с лёгким скрипом ставит перед собой бутылку воды. Движения размеренные, но дыхание чуть сбивчивое. Рюджин замечает это уголком глаза.

Включив экран, она краем глаза фиксирует время: 19:38.

— Нашлась тут, аристократка с алиэкспресса, с айкью минус сто. — фыркает Рюджин, приподнимая крышку кастрюли. Из-под неё валит пар. — Этикет — это уважение, умение держать себя в руках. А не твой цирковой номер.
— Шин, ты зануда до рвоты, — выдыхает Йеджи, голос становится напряжённым. Видно, как медленно напрягается её челюсть, как пальцы сдавливают бутылку.
— О, да ладно тебе, мисс айкью минус сто! — оборачивается Рюджин, в её голосе ядовитая весёлость. — Ты серьёзно не замечаешь, как ведёшь себя? Словно тебе не двадцать, а семь. Ты как ребёнок, Хван.
«Ведёшь себя как ребёнок?» — глухо отзывается в голове Йеджи. В памяти что-то клацает — резкий всплеск образов.

Мать даже не поворачивается сразу. Сидит у стола, брови сведены, лицо каменное.
— Йеджи, блять, хватит вести себя как ребёнок. — её голос холоден, как лёд. — Мне похрен на твою B+. Лучше посиди с Сокхёном, он опять ноет.
Йеджи застывает, опускает взгляд на дневник. Уголки глаз щиплет — слёзы наворачиваются, но она изо всех сил держит их внутри.

— Йеджи, ты опять рыдаешь? Ты что, истеричка? В кого ты такая тряпка? — со злостью кидает мать, скривившись.

Она хватается за голову. Резко. Как будто внутри что-то сдавливает.

— Что? Гемоглобинчик низкий, Йеджи? — Рюджин усмехается, но взгляд у неё чуть тревожный.
«Враг?» — Внутри у Йеджи всё гудит, как перед аварией. Это слово будто впечатывается ей в череп.

— Верно. — произносит она с ядом, подходя ближе. — Ты для меня – самое омерзительное, что вообще существовало. Самый жалкий человек, которого я встречала.

Йеджи медленно поднимает руку и с силой тычет пальцем в грудь Рюджин, прямо в кость, туда, где больно.

Рюджин вскидывается, боль расходится тупой волной, и она резко отталкивает Йеджи назад, та ударяется спиной о стол.

И в этот момент...

На кухню вваливается Феликс. Он в замирании застывает, как актёр, забывший реплику. Глаза мечутся между двумя — воздух напряжён, будто вот-вот воспламенится.

— Я...аммм... я за солью. Не мешаю вашей войне? — неловко улыбается он, подняв брови. — Вы продолжайте, а я так мимоходом. Соль и обратно в мир живых.

Он тянется к банке, но всё ещё косясь на них. Йеджи молчит. Рюджин молчит. И кажется, даже лапша на плите молчит.

После очередной ссоры с Йеджи Рюджин ввалилась в комнату Черён — молча, будто ветром занесло. На плечах висела усталость, взгляд потухший, как у человека, которого только что вытряхнули из эмоциональной мясорубки.

Сынмин дрых на другой кровати, свернувшись калачиком под скомканным пледом. Его лицо, полузарытое в подушку, дернулось, но он даже не проснулся — видимо, уже десятый сон, не меньше.
— Нормально всё, заходи, — прошептала Черён, не оборачиваясь, только сделала приглашающий жест рукой, листая что-то в телефоне. — Садись.

Черён хмыкнула, не поднимая глаз, и закинула в рот сухарь, хрустнув им с хищной методичностью. Прожевала, медленно, как будто смаковала, и только потом сказала, криво усмехнувшись:

Но взгляд Черён выдал её. Она хотела что-то сказать. Слово уже вертелось на языке, билось в гортани, но не вырывалось наружу.

И всё же сказала.
Слова повисли в воздухе. И, пожалуй, это молчание было громче любой ссоры.