Наследие и злой рок

Свет софитов. Шум толпы. Прохлада, со всех сторон охватывающая распаленное тело. В голове все еще звучат родные ноты... А вокруг — его звездный час.

Как будто сон, видение растворилось в темноте и вслед ему пришло болезненное головокружение. Пульсируя где-то в затылке, боль отчаянно билась и рвалась наружу. Камиль лежал и слушал, как по венам растекается жар, смывая своей обжигающей пеленой боль и онемение, охватившие его отчего-то замерзшее тело. К нему постепенно возвращались чувства. Покидая с боем плен боли, вернулось обоняние. В нос резко ударил запах чего-то сырого, влажного... Так пахнет мокрая земля. Удивленный, он открыл глаза. Через пелену слепоты постепенно вернулось и зрение.

С удивлением выдохнув, он обнаружил себя на земле. Витала вокруг прохлада и стоял густой запах сырой почвы. Казалось, буквально только что по земле прошелся дождь. Одежда на нем была влажной, он практически лежал в луже. Первая же мысль, пришедшая в голову неясным тревожным звоном: его похитили?

Но как и когда? И зачем оставили на земле?

Камиль вслушался: тишина. Лишь время от времени где-то над ним пролетали птицы, шурша крыльями и затихая в вышине среди деревьев. Ни звука от похитителя. Ни единого намека на чье-либо присутствие. Собравшись наконец с духом, едва боль в теле ослабла, он перевернулся на спину, но не успев и всмотреться в густое седое небо над головой, как тут же резко перевернулся и сел, закашлявшись: снизу к горлу подкатил горячий ком, а в живот уперся болезненным ударом незримый кулак. Он с ужасом сплюнул на землю кровь. В глаза бросились чьи-то перепачканные в грязи высокие сапоги военного образца из темной кожи, в которые были заправлены такие же грязные белые штаны из плотной теплой ткани. Он удивился: это же его ноги! Для пущей убедительности Камиль подергался на месте, и колкое ощущение онемения прокатилось от бедра к стопе. Чуть не заскулив от неприятного покалывания словно сотен игл, он схватился за ноги... и замер, смотря с недоумением на свои руки.

На свои ли? Изумленный Камиль не узнавал ни своих ног, ни рук. Еще молодые, хорошо ухоженные юношеские руки бороздили старые мозоли и буквально на глазах заживающие порезы. Там, где они исчезали, оставался кровавый след. Не его тело. Это определенно не его тело.

Нет, не его. Он ощущал себя всего, дрожа от ужаса как осиновый лист. Тело юноши, которому едва ли и семнадцать дашь, с волосами цвета меди, спутанными и слипшимися от крови, да длинными до непривычного, в зеленом халате поверх того, что он бы с уверенностью назвал кожаным нагрудником, да только распотрошенным, нуждающемся в ремонте. Зеленый халат был порван на животе и залит кровью, под ним белая рубаха — так же окровавлена. На зауженных ее рукавах еще виднелись следы недавней борьбы, но и те затягивались на светлой коже юнца, а после них оставалась лишь бурая кровь.

Боль в голове погасла и тут же все прояснилось. Он проснулся в чужом теле посреди угрюмого леса. Но засыпал ли он вообще?

♪♪♪

Еще в юности Камиль обладал тягой к приключениям. Несмотря на свой богатый музыкальный талант, мальчишка постоянно отправлялся в походы, поначалу — с отцом, а после его смерти уже в одиночестве. Он взбирался на горы, собирал в лесу грибы да ягоды, когда имел на то возможность — ловил птиц и рыбу на ужин. Он спокойно спал под открытым небом или в палатке, мылся в холодных озерах и реках, а больше всего любил водопады. До сих пор при мыслях о них уши закладывало от того невероятного грохота, что раздает падающая с высоты вода!

Тогда он решил связать свою жизнь с походами, с охотой, с рыбалкой, но быстро понял, что в мире, вертящемся вокруг поп-культур и научного прогресса, среди людей, что боятся покидать собственные дома, подобного рода увлечения должны оставаться лишь увлечениями. Он не уехал в горы и не перебрался в лесной городишко дабы спасать задницы угодивших в неприятности в лесу авантюристов, как мечтал о том с детства, нет. В двадцать пять лет, окончив университет, Камиль понял, что его песни нравятся людям так же, как ему — путешествия. Слава пришла к нему довольно быстро, а уже в тридцать лет он впервые вышел на большую сцену.

Он еще долго будет помнить тот вечер. Тех людей, что пришли к нему с хорошим настроением за его балладами, музыкантов, что творили чудеса за его спиной, и эйфорию, возникающую всякий раз, как по залу прокатывается хор аплодисментов. То была его жизнь, и она была прекрасна.

Много ума не надо чтобы понять, что теперь она осталась позади. Лишь сон, когда-то бывший явью.

В очередной раз Камиль проснулся уже в теплой постели. Свет в комнате был приглушен, лишь свеча дрожала на кажущейся тяжелой тумбе у резной кровати. Внутри пахло неведомыми благовониями, что так привлекали его острый нюх, и резкими лекарствами рядом со свечой. Повертевшись немного в теплой постели, то и дело сбрасывая с себя и вновь накидывая обратно тяжелое одеяло из зеленой пряжи, Камиль сел. Грудь его была прочно перебинтована, и от перевязки, казалось, ребра болели куда сильнее чем от глубоких порезов на теле. Улавливая фрагменты воспоминаний о тех редких моментах, когда он приходил в себя после потери сознания в лесу — о чем он так же почти не помнил, — он вспоминал немолодого мужчину с плотным пучком черных волос на затылке, что старательно обрабатывал его хилые, но успешно заживающие раны. Иногда он ходил по комнате и что-то записывал в кожаный блокнот, а один раз средь ночи Камиль очнулся от чьих-то приглушенных голосов за дверью, разобрать которые ему так и не удалось. Лишь отдавшись воле сна, он наконец-то обрел покой.

Комната, опять же, ему не принадлежала. Она была довольно просторной и казалась светлой даже в полумраке. Два окна были плотно закрыты и зашторены тяжелыми занавесками. Стены были отделаны деревянными светлыми панелями. У одной легко размещалась кровать с тумбой, у другой — шкаф из такого же темного дерева. Посреди комнаты стоял письменный стол с аккуратно разложенными на нем книгами да бумагами. Решившись пройтись и осмотреться, Камиль обнаружил дверь в небольшую ванную комнату. Единственное небольшое окно под потолком ловило бледный лунный свет. Пошарив рукой у стены и не обнаружив выключателя, он вздохнул, вернулся за свечой и зашел внутрь. Он поставил подсвечник на комод у двери и осмотрелся. Здесь была и глубокая ванна, вырезанная из камня. Он провел по ней ладонью: гладкая, холодная. Босые ноги чуть скользили по промерзшему камню пола, на каменных стенах виднелась влага, будто кто-то здесь недавно мылся. Внутри за перегородкой даже унитаз обнаружился, но довольно своеобразный — вырезанный в каменной скамье, к которой вдоль стены тянулась труба с рычагом. Прикинув, что здешняя уборная сильно напоминает уборную в Древнем Риме, Камиль смог и начертать в голове примерный облик мира, в который как-то угодил. То, что его пробуждение в теле юноши — не сон, он понял уже после своего пробуждения.

Нет, все было явью. И это пугало его, мужчину, уже со многим в жизни столкнувшегося. Ему доводилось читать о так называемых «попаданцах», но реальность оказалась куда серьезнее, даже спустя некоторое время после его «попадания». У него не было ни представления о месте, где он оказался, он даже не видел, в чьем теле очутился. И не было ответов. Даже вопросов, казалось, не было. Они лишь мелькали где-то на фоне, опасаясь становиться мыслями. А, может, Камиль просто не обращал на них внимание?

«Себя» он увидел уже в высоком прозрачном зеркале на стене уборной. Ему не показалось, длинные волосы были рыжими, изящно вились. Испачканные грязью и кровью, нуждались в уходе. Кожа — бледна, но то ли от нехватки освещения, то ли от потери крови. На красивом юном лице без единого намека на щетину проглядывались веснушки, а левая густая бровь была рассечена старым шрамом. А какие у него были глаза! В темноте светились — Камиль не сразу это понял, — и излучали мистический и прохладный зеленый свет. Юноша этот был одарен хорошим и крепким телом, казался изящным, но и сильным.

— Бедняга, — невольно прошептал Камиль и горло тут же схватила рука онемения.

Он прокашлялся. В горле пересохло и голос не спешил прорезаться. Сочувствуя мальчишке, что в столь юном возрасте лишился шанса на дальнейшую жизнь — иначе как это все объяснить, Камиль забыл посочувствовать и себе. И лишь осознав, что так просто в чужие тела люди не попадают, он на какой-то миг впал в транс у зеркала, не веря своим глазам — этот красивый и крепкий юноша не был тем мужчиной, каким Камиль являлся на самом деле. И это... пугало.

♪♪♪

Новый день пришел с рассветом и заботливо заглянул в распахнутое настежь окно комнаты Камиля. Солнце бросило на него свой взгляд. Сидя на кровати с поджатыми ногами, Камиль смотрел на солнечный луч, лежащий на деревянном полу рыжим прямоугольником. Птицы все так же перекликались друг с другом где-то неподалеку, а вслед за рассветом раздался в округе и лай пса. Мир, что еще не успел его поприветствовать, в очередной раз проснулся — и все пошло своим чередом.

Пора и ему взять себя в руки. Он еще ночью снял с себя бинты, не обнаружив на теле ни следа от царапин, подумал, что так его новое тело избавляется от старых ран. Так же ночью и вымылся, оценив цветочное ассорти и богатство средств по уходу за телом и волосами — должно быть, юноше не была чужда любовь к себе. В его гардеробе Камиль нашел не так много разнообразной одежды, и выудив из шкафа теплый серый свитер и белые штаны из мягкой ткани, натянул их на себя и забрался на кровать. В животе урчало, от голода сосало под ложечкой, но решиться выйти из своего убежища он так и не смог. Он провел ночь в грустных и панических раздумьях, задаваясь вопросом о том, что будет дальше и как ему себя вести. Ему ведь нечего сказать кому бы то ни было.

— Юлить и лгать? Уходить от ответа? Разыгрывать амнезию? Пытаться влиться в этот мир? — перебирал, бубня себе под нос, Камиль. — Нет. Разумнее всего найти кого-то не менее разумного и обо всем рассказать. Хах!.. Да уж! И как вы себе это представляете? «Привет, как дела? Да нормально. Вот, умер, походу, оказался в чужом теле и в чужом мире. А у тебя?». Бред.

Бред. Конечно же бред. Вся эта ситуация — сплошной бред. Но что делать? Сколько себя ни щипай да не бей по щекам, этот мир никуда не денется. В один момент придется взять себя в руки и выйти ему навстречу. Или, как вариант, закатить истерику и, носясь по этой светлой комнате, пропахшей ласковыми благовониями из дивной резной курильницы, проситься к мамочке. Да, достойное поведение тридцатилетнего мужчины, застрявшего в теле подростка.

И тут он посмеялся над собой, представив эту картину. А солнце тем временем забралось на стену, щекотливо поцеловало его светлую кожу и, сверкнув в глазах янтарем, отправилось будить всех остальных. А всех — это кого?