питер, чай, не франция | виларья

полнедели больничного дались даше особенно трудно. государственный экзамен по педагогике у усоса сдавать было легче. марк смотрел на неё печальными, наполненными сожалением глазами, гладил по волосам, пока она пыталась уснуть, вытирал рот от остатков рвоты и подносил стакан воды к сухим и потрескавшимся губам.

даша хотела выплюнуть свой желудок. и умереть. и на работу.

окна их комнаты выходили во двор. даша часами бездумно пялилась в серое небо. низкое, хмурое, однообразное. на нём не было облаков, точнее было, но только одно. иногда пейзаж разбавляли чайки и голуби. первые кричали, вторые стучали в окно. выжидающе смотрели на дашу.

марк периодически заглядывал её проверять, мерять температуру и предлагать газировку с сухарями.

найти силы ему ответить не получалось.

тогда он оставлял новую бутылку на тумбочке, пододвигал тарелку с нетронутыми сухарями ближе к кровати, взбивал подушку. болтал о погоде. прогонял с подоконника голубей. проветривал.

за четыре дня даша потеряла три килограмма веса и интерес к тому, что раньше казалось важным. какой в этом всём был смысл?

больничный закрыли в пятницу. талон к врачу всё ещё лежал на прикроватной тумбочке, придавленный стаканом.

даша пропялилась на него всю ту пятничную ночь и уснула только с рассветом. через пару часов тревожного, беспокойного и далёкого от спокойного сна, она не проснулась и даже не пришла в себя — просто вывалился из забытья резко, без лишних церемоний и объяснений. она подскочила на кровати, тяжело дыша. грудь ныла, щёки горели, кровь в теле, деревянном и онемевшем, вдруг разогналась до бешеных скоростей и понеслась по сосудам. конечности закололи тысячи маленьких иголочек, она съёжилась, рухнула обратно в постель и свернулась, прижимая руки ко внезапно заболевшему животу.

воздуха не хватало и пару минут даша была уверенна, что вот-вот задохнётся.

в поликлинику она явилась в настолько ужасном состоянии, что врач даже заколебался, закрывать ли ей больничный. но пожилая медсестра уже вписала сегодняшнюю дату в справку, а переводить бумагу никто не хотел.

да и даше пора было возвращаться к работе.

марк встретил её тогда вежливой улыбкой и диетическим ужином, который даша еле смогла в себя запихать. почти сразу после этого она ушла в туалет и просидела там двадцать минут, уговаривая себя не блевать.

муж подошёл один раз уточнить, снова ли это диарея. даша отрицательно промычала и снова схватилась за живот.

все выходные она провела на улице. моросил дождь, она крепко сжимала ручку зонта и широко шагала, переступая лужи.

в воскресенье она решила вернуться пораньше. совесть не позволяла больше игнорировать марка, который так о ней заботился. по пути домой она зашла в магазин, купила себе литр газировки, надеясь, что подаренный на выпускной виски ещё остался дома, и новую пачку сигарет.

— привет, — слабо поздоровалась она, кладя ключи на тумбу. в раме зеркала больше не торчали фотографии — она заметила это только сейчас. марк сложил их аккуратной стопкой в углу. видимо, чтобы не мешали. даша закусила щёку изнутри. — и на что я надеялась?

квартира ответила молчанием.

обувь марка стояла на полке ровными рядами, все пять осенних пар туфель: кожаные, вычищенные, блестящие в свете лампочки, с венскими каблуками. кроссовки тоже были на месте.

даша не стала разуваться и сразу пошла на балкон.

марк сидел на табуретке у стены, курил и читал книгу. рядом стояла колонка. ненавязчивая музыка сгладила шероховатости молчания.

даша поджала губы и встала у окна. ей не оставалось ничего, кроме как созерцать пейзажи.

сейчас, пока октябрь, там было красиво — желтеющие листья, ещё зелёная трава. даже тучи какие-то особенно симпатичные. серебряные. приятные. плывущие высоко. ветерок удивительно тёплый и свежий, залетал в комнату, трепал волосы. голые щиколотки марка от него покрывались мурашками, а дым сигареты кренился то в право, то в лево, ходил зигзагами и улетал в окно.

недовольный дворник скрёб граблями по асфальту, звук резал уши. дети сновали по двору туда-сюда. гудели машины. какая-то пожилая парочка неспешно наворачивала круги по лужайке, держалась за руки трепетно и осторожно, будто только-только начали отношения. старушка опиралась на трость. у старичка был твидовый пиджак. за ними на поводке семенил йорк.

примерно так в пятнадцать лет даша и представляла свою старость. сейчас не была уверена, что она вообще будет.

даша закурила. марк только закончил свою. встал, чтобы затушить уголёк. и тоже посмотрел в окно.

им обоим подумалось, что с приходом декабря всё посереет. скукожится и растворится в противных заморозках, сменяющихся потеплением до плюс одного. тогда вокруг будут то лёд, то слякоть на бледно-красной тротуарной плитке.

даша курила, высунувшись наружу на половину, чтобы не провонять постиранное бельё на верёвке. марк сел обратно и зашуршал страницами. наконец поздоровался.

— что читаешь? — спросила даша, махнув рукой на скомканное «привет».

вместо ответа он постучал ногтем по обложке. чтобы рассмотреть, что там написано, она повернулась, но левую руку всё ещё держала снаружи.

— винсент ван гог. «письма к брату тео». — ей и в голову никогда бы не пришло, что мужу может понравиться что-то эпистолярное. он, по её мнению, был больше по саморазвитию, финансам и менеджменту. — и как тебе?

вместо ответа марк процитировал:

— «у меня полный упадок сил, а я ещё усугубил его чрезмерным курением, которому предавался главным образом потому, что, куря, не так сильно чувствуешь пустоту в желудке. о такой жизни говорят»¹... прочитай вот это, — он протянул даше книгу и ткнул пальцем в фразу на французском.

— manger de la vache enragée².

— «манжэ дэ ля ваш энражэ, — повторил он с акцентом и продолжил, — я тоже получил свою долю. дело здесь ведь не только в еде, но также в тревогах и волнениях, которые постоянно испытываешь»... неплохо для шизофреника, не находишь?

даша никак не находила это «неплохим». или «приятным». строки вызывали лишь ощущение, что паника застряла в пятках, но вот-вот поползёт выше и захватит всё тело. поэтому, вместо ответа, она спросила:

— откуда ты её взял?

— костик скинул список книг «для одиноких людей». эта была на восьмом месте, вот и купил.

— почему именно её?

— до этого была какая-то психологическая бурда. на первом месте название, как сейчас помню, — «люби себя — не важно с кем ты». почему это не важно? как по мне очень даже. потом — всё в том же ключе. а эта, — он покрутил книгу. с желтоватой обложки ван гог оглядывал их балкон печальными глазами. — вроде ничего такая.

— ясно.

и замолчали. продолжать диалог показалось неуместным. шутить тоже. поэтому курили.

— знаешь, — начал марк через добрых минут десять. даша перевела взгляд на его лицо, но почти сразу переключилась на сигарету, зажатую в пальцах. как будто вид его скул был сваркой: долго не смотри — ослепнешь. он усмехнулся и продолжил: — иногда мне кажется, что ты меня не любишь.

— люблю конечно, — на автомате ответила даша.

марк выдохнул дым, даша затянулась. она выдохнула — он вдохнул.

— и я тебя... — он замолчал. думал, что сказать, и какие слова лучше выбрать. — хотя иногда мне хочется, чтобы ты меня не любила.

даша резко повернулась. сигарета выпала из рук и спикировала прямиком в куст сирени. завтра в лифте наверняка будет висеть тетрадный лист с просьбой бросать окурки в пепельницы и мусорки. но пока это волновало мало. конкретнее — не волновало вовсе.

марк смотрел ей прямо в глаза, и это был самый долгий их зрительный контакт с августа.

— я же не слепой.

стыд облепил лицо. дашу как будто застали за чем-то очень непристойным и одновременно обвиняли в массовом убийстве. у неё подкосились ноги. запах грязи после дождя ударил в ноздри, вместе с сигаретным дымом, который выдохнул муж.

облачко окутало дашину голову и почти сразу рассеялось. вместе с ним рассеялся и выстроенный за годы знакомства образ. неприступная крепость никогда не была каменной. и крепости там тоже никакой не было.

она смотрела ему в глаза и совсем не узнавала человека рядом.

марк вдруг перестал быть двадцатилетним студентом, сделавшим ей предложение. у этого — нового — марка были морщинки вокруг глаз. была щетина. был уставший взгляд. был шрам на скуле, оставшийся после аварии. была горбинка на носу, появившаяся после перелома. он был взрослее. ему было двадцать шесть.

— я не хочу разводиться. но и вот так, — муж описал кистью пару кругов, — тоже не хочу.

даша чувствовала, как к горлу подступала паника.

— а я хочу.

марк усмехнулся:

— я заметил.

— нет, ты не понял, я не в том...

— всё я понял, — он с чувством выделил первое слово, — всё. я не обижаюсь. тоже виноват.

паника сменилась обидой. даша отчаянно хотела что-то защитить: саму себя, брак, его, их прошлое или будущее. она сжала кулаки так, что побелели костяшки, и выдавила:

— ты ведь обещал, что у нас всё будет хорошо...

лучшая защита — нападение. лучшее решение проблем — перекладывание ответственности.

— никогда я таких глупостей не обещал, — он отмахнулся, затушил окурок о дно банки из-под кофе и встал. его лицо осунулось, а мешки под глазами резко контрастировали на фоне бледной кожи. эту неделю он очень плохо спал. — быть вместе в счастье и горе — да. в болезни и здравии — тоже. но не...

марк резко замолчал, как будто одёрнул себя. потёр лицо руками, устало выдохнул. даше показалось, что в её мозгу что-то замкнуло. нейронные связи заискрились, как провода. они снова смотрели в разные стороны. брак трещал по швам.

даша боялась даже подумать, что всё может закончиться так. она судорожно достала ещё одну сигарету из пачки.

вот бы всё, что скопилось у неё за душой исчезло. вот бы вытрясти из себя всю грязь, в которой она увязла по шею. отжать жизнь как тряпку. вытряхнуть. повесить сушиться на балкон. забрать через сутки.

чтобы всё стало нормально. чтобы дашу не тошнило от марка. чтобы марк не смотрел на неё этим мертвецким лицом. чтобы в нём снова заиграла жизнь. чтобы улыбки на их лицах вернулись в норму — а не напоминали невротические тики.

тело кривило и косило, как травинку порывом сильного ветра. сосед снизу захлопнул окно с такой силой, что задребезжали стёкла. даша набралась смелости посмотреть на мужа — и внутренне ужаснулась.

тот был до невозможного

спокоен.
— я поеду к маме, — объявил он. голос не дрогнул: последний слог, взятый на полтона выше, даше просто послышался. — она давно звала. им помощь нужна.

— какая? — она пыталась зацепиться за любую возможность задержать мужа на балконе. за любую возможность выиграть время. за любую возможность что-то исправить.

— дом утеплить. забор поправить. в гараже завал разобрать, — устало ответил марк и потёр лоб. — зима скоро. я же говорил тебе. когда мы в ресторане сидели.

даша промолчала. она помнила только шутки про работу и что такое питон. богом могла поклясться, что ничего такого не было. но марк говорил тоном, каким говорят люди, смирившиеся с тем, что их не слышат. даша его слышала впервые. и точно знала, что марк не врал.

— я скажу им, что ты занята. и позвони маме моей как-нибудь. она давно просит.

он вышел. даша постояла ещё немного, не притронулась к тлеющей сигарете, шагнула на негнущихся ногах и опустилась на табуретку. та всё ещё была тёплая. чувства слились в один шипастый шар и с каждым ударом сердца кололи грудину изнутри.

хлопнула входная дверь.

марк прижался к ней головой и простоял так, пока на лестничную клетку не вышла покурить их соседка.

— провинился? — насмешливо уточнила она. её голос был низким и прокуренным. из квартиры напротив доносились детские крики.

марк неопределённо пожал плечами и заказал такси. женщина посетовала на отсутствие в современной россии романтики и вернулась к себе. на неё тут же начал орать муж. подробности семейной жизни не заглушали двери, обитые дерматином.

прежде, чем он успел стать участником соседской драмы, марк вызвал лифт. перед тем, как зайти, оглядел подъезд. стены, окрашенные в белый ровно наполовину, пестрили граффити, как будто отпечатывали всех присутствовавших там людей.

они молчаливо пообещали запомнить уставшее лицо марка. на случай, если он больше никогда сюда не вернётся.

все кнопки в лифте, кроме первой и шестой, были сожжены. марк провёл рукой по шершавой поверхности плавленой пластмассы и зажал кнопку первого этажа. не отпускал, пока двери снова не открылись. внизу.

у подъезда уже дрожала машина, которая увезёт его на вокзал.

только сейчас он подумал, что ничего толкового с собой не взял. и билет тоже не купил. лишь глупая книжка, сунутая во внутренний карман куртки, удерживала его бешено бьющееся сердце от того, чтобы выпасть в кожаном салоне и остаться там навсегда.

***

— это что, иисус? — прохрипела виолетта. ей еле-еле удалось разлепить веки. в свете лампочек нависшая над кроватью фигура казалась величиной с комнату.

— нет, дура, — фыркнул рус и закатил глаза. — это кофе. нескафе три-в-одном «капучино».

виолетта протянула руку, снова прикрыв глаза. не обратила внимания на обжигающие стенки, взяла кружку, приподнялась, опираясь на локоть, и в три глотка выпила содержимое. отдала кружку обратно руслану, снова легла. запоздало поняла, что обожгла нёбо и выдохнула через рот, чтобы унять пульсацию.

— ты в школу не собираешься?

— мне и тут... ка-а-а-а-айф-ф-ф-ф-ф, — протянула она. под конец «ф» напоминало свист.

руслан цыкнул, развернулся и начал собирать нужные учебники в портфель. виолетта наблюдала за ним из-под полуопущенных век. заурчал живот.

— я сейчас... такую жажду испытываю...

— тебе принести воды?

— не воды... жажду... мишку «барни». бананового. и шпрот.

— до нового года три месяца. потерпишь.

— пошёл нахуй. никакого в тебе сострадания к людям. и не три, а два с половиной. октября всего половина осталась.

руслан пробурчал что-то о том, что и сам в курсе, посетовал, что у него совсем нет времени, а виолетте пора бы хотя бы сбросить с себя одеяла. большего просить было бессмысленно.

она пересилила себя и поднялась. природный инстинкт младшей сестры требовал делать всё наперекор словам старшего брата.

кофе доберётся до её мозга только через десять минут. и, раз уж с полежанием в кровати подольше не получилось, их она планировала провести под душем. подпирать стену под горячими струями было приятнее, чем сидеть и прозябать. тем более, что по комнате гулял сквозняк.

папа всегда советовал стоять под холодным душем, чтобы быстрее проснуться и меньше платить в конце месяца за воду, но виолетте было всё равно на подобного рода советы. платить за коммуналку ближайшие лет пять она не собиралась.

руслан во всю орудовал на кухне, когда она вышла, замотанная в полотенце. прошлёпала босыми ногами до табуретки, чуть не навернулась по пути и спросила, что сегодня на завтрак.

— завтрак чемпионов. — буркнул брат и ловким движением перемешал содержимое сковородки. — шакшука³.

— как будто я знаю, что это.

— яичница с овощами. дядя игорь такую делал на даче, помнишь?

— которую у меня бродячая собака украла?

рус кивнул. виолетта прикинула, что в целом было вкусно, а она достаточно голодная для чего-то подобного, и пошла в комнату одеваться.

— алиса, включи что-нибудь бодрое, — попросила она.

— включаю плейлист «доброе утро», — отозвалась колонка.

руслан с кухни выругался от испуга. всё никак не мог привыкнуть к разговаривающей технике в доме.

виолетта крутилась у зеркала и не могла понять, что ей надеть. то было слишком облегающим, то — висело, как мешок. это тёмное. тут пятно. там непонятная дырка. это слишком официальное. за это можно получить от завуча. настроения бунтовать против правил внутреннего распорядка сегодня не было.

она надела рубашку, заправила её в чёрные джинсы. подумала, что в целом симпатично. наверх можно ещё олимийку накинуть. и очень даже сносно.

— как ты думаешь, вот этого человека дарья эдуардовна полюбит? или надо штаны поменять? — уточнила виолетта, заходя на кухню. руслан накрывал на стол.

— как по мне, она тебя ни в каких штанах не полюбит. но пару пацанов соблазнишь, — пожал он плечами.

— а ты тем более, — закатила виолетта глаза. только сейчас она заметила, что одеты они были идентично. разве что у руса рубашка навыпуск болталась. — для антона наряжался?

он показал ей фак. сели есть. колонка продолжала жужжать какой-то музыкой, сглаживая возникшее молчание, которое продлилось до самой входной двери. там руслан спросил, ждёт ли виолетта каникул. она ответила что-то невразумительное и спросила то же самое в ответ. так они и шли, переступая лужи.

антон присоединился к ним раньше, чем обычно: в арке у аптеки. они двинулись в сторону школы. разговор особо не клеился.

— сегодня на тренировку? — задорно начал антон, как будто не знал расписания.

руслан кивнул.

— вы снова допоздна будете? — уточнила виолетта.

снова кивок.

— ага. тренер заставит нас наяривать по стадиону, пока не свалимся в предобморочном состоянии. русе классно: он при мне ни разу не падал от усталости. может, тоже надо винстон курить?

— в твоём случае, ничего не надо курить. и не называй меня русей, — сказал руслан и замолчал до самых ёлок.

там от сигареты отказался. антон свою спрятал обратно, хотя уже намеревался закурить.

— да ну вас, — фыркнула виолетта. — никакого веселья с зожниками.

и тоже спрятала пачку. на уроки они в ком-то веке не опоздали.

позже, уже в столовой, традиционно встретились за обеденным столом. никто из одноклассниц по поводу кокер-спаниеля больше не возникал. они, в некотором роде, даже прониклись его бесконечно своеобразным чувством юмора и ядовитыми речами, перемешанными с откровенным флиртом и абсурдными каламбурами.

— и она у меня спрашивает: what is the most suitable attitude to heathcliff⁴? а я ей: anal.

виолетта рассмеялась так сильно, что едва не забрызгала супом разложенные по столу тетради. девочки предусмотрительно подвинули их ближе к себе. руслан ничего не понимал в их английской болтовне. он помогал амине с домашкой по алгебре.

— анал? — уточнила виолетта, перестав смеяться. сделала она это чрезвычайно громко, привлекая внимание других столов. антон рассмеялся. кристины шикнули. у них был какой-то приватный спор о девушках с параллели, в который никто кроме посвящён не был.

— ага. типа. absolutely need a lobotomy⁵, — для пущего эффекта он сопроводил расшифровку жестом в виде радуги.

виолетта рассмеялась ещё громче.

— а кто такой, нахуй, heathcliff? — уточнила она. неожиданно, слово получила лёгкий налёт французского акцента, который никто и не заметил. только виолетта удивилась сама себе.

— один уёбок из «грозового перевала»⁶ , — бросил через плечо руслан и тут же ткнул пальцем в тетрадку. — на скобку смотри как на отдельное число. понимаешь? вот, смотришь ты на грязного человека, и он становится для тебя объектом «бомж». блондинка на мерсе — объектом «насосала». пятнадцать корней из двух плюс три — тоже какой-то объект. число. просто записанное по-дуратски немножко.

амина кивнула. в её глазах мелькнуло понимание. ещё немного посидев над примером, она окончательно дошла до решения. начала благодарить руса, в свойственной ей манере растягивая гласные.

— а я думал, такие пацаны, как ты, «грозовой перевал» не читают, — вклинился антон между протяжными «спаси-и-ибо» и «от души, дорогой». он так заворожённо слушал объяснения, что немного опоздал с похвалой руслановых знаний. и всё равно в голосе сквозила насмешка.

— а я думал, такие педики, как ты, не думают, — выплюнул тот и поднялся.

— боже, ты всегда был таким злым?!

— неа, — покачала головой виолетта. — в десять он был просто душкой!

— а в какой момент на нём вырос адидас?

— правда интересно? — всё-таки прервал их руслан. ему пришлось сесть обратно, чтобы не выглядеть идиотом. антон кивнул. прежде, чем они с виолеттой нашли ещё поводов для смеха, руслан рассказал: — я шёл на сольфеджио в белой рубашке и начищенных до блеска туфлях. мне было двенадцать. вдруг слышу из-за гаражей: «слышь, педик! сюда иди». смотрю — там пацаны хапают. «с нами будешь?», — спрашивает самый главный из них и протягивает мне руку. в лапе у него лежали две пачки таблеток, а на обеих надпись: «триган-д». отказываться не стал, принял по стандарту. трек «в говне» и подпевают. тетрадку с нотами я выкинул в канаву. вернулся домой, украл из аптечки аспирин, пошёл толкать таблы малолеткам. на вырученные деньги купил свой первый фирменный адик. всё.

виолетта заметила, как его лицо исказил тик. все остальные приняли дёрганье за отвращение. руслан собрал вещи, что-то пробурчал на прощанье, и вышел из столовой, поправляя на ходу рюкзак.

следующей у них была литература.

виолетта снова повздорила с татьяной павловной.

— ну, не выучила я вашего гумилёва! вы сказали: серебряный век. что уже с маяковским не так?!

— виолетта, прекратите немедленно, — потребовала она. женщина старой закалки признавала исключительно методички и советскую власть. на её счастье, правительство за столько лет после распада совсем не поменялось. — нам до маяковского ещё два урока. придёт его время, а пока будьте добры, ответьте мне «жираф».

— да какая из вас учительница, если вы убиваете в нас желание читать поэзию?! –возмутилась виолетта. — меня что, палками надо бить, если я эти гумилёвские ущелья и жирафов не люблю? «слушайте, товарищи потомки, агитатора, горлана-главаря. заглуша поэзии потоки, я шагну через лирические томики, как живой с живыми говоря»⁷. вот это — поэзия! разговор. а не вот эта возвышенная туфта с животными и прочим.

— если вы не выучили — так и скажите. новосёлова, ты следующая.

геля закатила глаза и вышла к доске. отчеканила двадцать строк и вернулась за парту, даже не узнав, какую оценку ей поставили.

— она всегда такой была, — уже на перемене махнул рукой антон, пытаясь успокоить разбушевавшуюся виолетту. — мне в восьмом классе знаешь, какая обратная связь на сочинение прилетела? цитирую: «ха-ха-ха. ха-ха. ха. ха-ха».

— это как минимум подло, а как максимум — так и вообще пошла она, — надулась она, опираясь на перила.

прошлая школа виолетты была построена в виде буквы «н», поэтому ни о каких открытых пространствах речи не шло. в самой середине здания потолков не было ни на втором, ни на третьем этаже, от чего в центре образовывался столб пустого пространства, от которого дышалось проще. и было, где встретиться.

походы в ёлки перестали быть особенно привлекательными в тот самый момент, когда температура за окном стала привычной для питера. им не оставалось ничего, кроме этих самых перил.

учителя и школьники сновали туда-сюда на первом этаже, очередь в буфет выстроилась до самой двери. уборщица протирала стенд «информация» с правилами поведения и фотографиями отличников. дарья эдуардовна несла пачку тетрадей к себе в кабинет.

виолетта резко прекратила свои разглагольствования о несправедливости действующей системы образования, перегнулась через ограждение, чуть не падая и пугая парней, и крикнула:

— дарья эдуардовна, может вам помочь?!

та вздрогнула и обернулась. замотала головой, оглядываясь по сторонам, и только после повторного оклика посмотрела наверх.

— виолетта! встаньте нормально, вы же упадёте!

виолетта рассмеялась, но на ноги всё-таки вернулась.

— так помощь вам нужна?

— нет! спасибо!

попытка остаться с учительницей на едине успехом не увенчалась. пришлось ограничиться обычным взмахом руки на прощание.

дело в том, уже несколько дней в голове виолетты зрел план. глупый, самонадеянный и отчаянный, но план.

засланная шпионка, так же известная, как староста в лице лизы, объявила, что дарья эдуардовна найти себе кандидатуру на олимпиаду не смогла, о чём жалобно выла на всю учительскую.

такой шанс упускать было нельзя. по некоторым подсчётам, проведённым без помощи побережного и руслана, время наедине увеличилось бы в четыре раза. минимум!

и плевать, что виолетта три слова в предложение с трудом связывает, (с двумя проблем уже не было, храни боже зелёную сову из дуолинго). у неё, вообще-то, в английских словах французский акцент проскальзывает!

тот факт, что последнюю неделю руслан с антоном пропадали на тренировках, не оставлял ей никакого другого веселья, кроме учебников и самоучителей. попытка погулять с бергер не увенчалась успехом — та не отвечала на сообщения.

собирать свору каких-то малознакомых людей не хотелось. ей хватало одной в москве. и ещё одной в посёлке.

оставаться одной после последнего звонка было непривычно. три из пяти учебных дней виолетта умудрялась его даже не слышать — сматывалась раньше. в оставшиеся два последним стоял французский. тут уж, pardon-moi, приходилось досиживать.

мимо прошёл третьеклассник, гремя шахматной доской. виолетта поморщилась. ей не нравились шахматы. чтобы сбежать от неприятных ассоциаций, она постучала в дверь.

— дарья эдуардовна, можно? — сунув внутрь только голову уточнила виолетта.

— виолетта! — учительница удивилась, но кивнула. — конечно. что-то случилось?

— просто хотела уточнить, — начала виолетта, закрывая за собой дверь. их разделяло всего каких-то три ряда парт. чтобы не пялиться, виолетта посмотрела на герб и забегала глазами по строчкам гимна. хотя, впрочем, не то, чтобы она его видела. — вам всё ещё нужны люди на олимпиаду?

дарья эдуардовна выглядела скептической. скривила губы. потёрла лоб.

— нужны. но... вы уверены? — уточнила она.

— вполне, — пожала плечами виолетта.

— просто, мне кажется, ваш уровень немного... — она замолчала, подбирая слово.

— petit? je sais⁸, — как назло в этих словах проскочил английский акцент.

— en peu⁹, — согласилась учительница. виолетта всё-таки на неё посмотрела. после больничного она казалось бледной, убитой и одинокой. виолетта перекатилась с пятки на носок. — до муниципального этапа полтора месяца. я не смогу вытянуть вас хотя бы до а-два, не говоря уже о чём-то выше.

— mais¹⁰... — тут виолетта сдалась окончательно. английский акцент было слушать невыносимо ни ей самой, ни учительнице. — у меня полные штаны упорства. и база в виде английского! а ещё я способная! мастер по языкам.

из лаборантской выглянула женщина. учительница другой группы. виолетта напряглась. горечь от полученной двойки ещё не прошла до конца.

— простите, виолетта, но не с вашими знаниями на олимпиаду записываться, — заявила та, смотря своим противным цепким взглядом. дарья эдуардовна поджала губы в знак сожаления, но возражений не высказала. виолетта не нашлась, что ответить, поэтому молча развернулась и ушла.

в след ей летело «попробуйтесь в английском».

на языке крутилось «попробуйте развестись», но она смолчала. губа поползла вверх по десне и виолетта еле успела одёрнуть себя от почти животного оскала. эпоксидов бы точно назвал её после такого собакой.

как будто это могло быть хоть сколько-то обидным.

в ёлках у забора она остановилась покурить. руки почти не слушались, сжатые в кулаки. разгибать пальцы пришлось с силой. нервозность помешала подкурить с первого раза.

ни свежий воздух, ни табак успокоиться не помогли. в жилах застыл гнев. виолетта могла поклясться, что чувствовала его внутри. мокрая после дождя трава намочила штанины. в кеды забралась сырость.

панельки смотрели на неё с презрением, прямо, как она на них.

сантиметровый окурок виолетта отшвырнула в сторону, даже не убедившись, что он потух, и сорвалась с места.

в москве они часто бродили по городу. с севера на юг, с запада на восток, по мкаду и вдоль проспектов, из конца в конец, насквозь и зигзагами, но виолетта так ни разу и не увидела кремль. он то и дело ускользал от её внимания.

она чётко помнила кузьминские панельки, бирюлёвскую промзону, «пятёрочку» в щукино, рельсы на станции со смешным названием «лось», рядом с которой жил паренёк с фамилией лосев. у него ещё дома лосиные рога висели. вот умора была, когда они ему на голову свалились, когда тот в пьяном угаре начал буянить.

виолетта помнила высотки и хрущёвки, брежневки и типовые дома. помнила однотипные квартиры, в которых пила. помнила парки, в которых они сидели, хотя на вскидку не отличила бы их друг от друга.

помнила, как у неё всё было классно.

отец брюзжал над ухом, но особо не доставал. знакомых можно было хоть в реку бросать — меньше бы не стало. руслан всегда находил для неё время. бергер часто писала. учителя английского не чаяли в ней души. потребность во влюблённости можно было закрыть на раз-два-три — только успевай прыгать из отношений в отношения.

вместо этого она прыгнула в троллейбус. слишком длинный шнурок застрял в закрывшейся двери.

— а он идёт в центр? — уточнила она у стоявшей рядом женщины.

— смотря, что вы таковым считаете! — возмутилась гражданка.

виолетта отвернулась и повторила вопрос уже другой пассажирке. та просто кивнула. возмущения неравнодушной особы только больше злили. не выдержав, виолетта спрыгнула на ближайшей остановке и пошла пешком. потом снова побежала.

опять прыгнула в транспорт, купила талон и проторчала ещё около часа у окна, наблюдая, как многоквартирники сменялись более презентабельными зданиями в стиле барокко. виолетта понятия не имела, как называются все эти торчащие с фасадов цветы, вазы, колонны и прочие декорации, но она точно знала, что ей надо на них посмотреть.

на дворцовой площади она провела два часа. на коленях лежал рюкзак с самоучителем, но открывать его совсем не хотелось. организм только-только отошёл от стресса. многолетняя брусчатка вытягивала из него гнев, оставляя приятную пустоту гудеть в руках и груди.

потом позвонила мама.

— ты где? — спросила она, не утруждаясь приветствиями.

— гуляю.

— скоро домой?

— да.

вызов завершился.

пришлось подняться. мама не звонила ей просто так. скорее всего, сегодня намечался очередной отвратительный вечер в компании друг друга. сил ненавидеть сложившиеся обстоятельства и собственную жизнь не осталось.

она лишь ещё раз осмотрелась вокруг и пошла к остановке.

***

даша только и делала, что работала и пила. не много. не бухала. и не была в запое. но бокальчик-другой вина вечером пропускала. и всё время старалась не пролить ничего на тетради.

вечера были терпимы. со всей их паршивостью и одиночеством, они продолжали быть относительно неплохими. по крайней мере у неё оставалась работа. телефон. музыка. телевизор, в конце-то концов.

ночи ощущались божьей карой. в квартире было тихо и мрачно, как в мавзолее, в котором она была с экскурсией когда-то давно. тишина давила на голову, мысли метались по черепу, как загнанные звери.

она закрывала глаза и щекой чувствовала хлопок футболки марка. он отпечатывался на ней так явно, как будто не было этого ужасного года. этого отвратительного универа. как будто ей снова было шестнадцать и самый крутой парень школы только что предложил ей встречаться.

лежать с открытыми глазами не помогало — она пялилась в потолок, пристально следя за тем, как ползла тонкая полоска света фар, проезжавших мимо машин.

а мысли продолжали бесноваться. мозг за столько дней без нормального сна успел превратиться в кашу. даша пробовала проговаривать тревогу, читать выученные наизусть стихотворения, молиться — и пришла лишь к тому, что проводила ночи, сквернословя на французском.

новое постельное бельё, которое доставили на следующий день после ухода марка, не принесло ни толики радости. даша застелила его и долго лежала поперёк кровати. как труп.

в школе во время обеда она много говорила с коллегами. надеялась, что бессмысленные разговоры утомят её достаточно и дома она уснёт хотя бы за час. она жаловалась на отсутствие олимпиадников, хотя и не собиралась брать кого-то на первом году. и пусть все эти завучи хоть из окна прыгают.

какая ей разница, что им там в бумажках надо написать? у неё брак рассыпается. по-настоящему. вот прямо здесь и сейчас.

оказалось, что думать об одиночестве было куда проще, чем реально в нём находиться. даша впервые за много лет почувствовала, что она реально одна.

она приходила домой, говорила «привет» и молчала до самой полуночи. ложилась спать, ругалась с потолком или стенами, тревожно и некрепко засыпала, шла в школу, натягивала улыбку и только тогда вспоминала, как на самом деле звучит её голос. те хриплые крики не считались.

вечер пятницы выдался каким-то убийственно тяжёлым. перед глазами стояла виолетта малышенко — взбалмошная, смешливая, улыбчивая, старательная, молодая. у которой всё впереди.

которая верила, что можно выучить язык за пару месяцев. которая не стеснялась кричать на всю школу. которая смеялась над глупыми шутками. которая эти глупые шутки выдавала, как солдат пулемётную очередь.

даша бы тоже хотела так. хотела быть окружённой людьми. она взялась за телефон и внезапно поняла, что ей некому позвонить.

не так. ей некому позвонить в нынешней ситуации. половина друзей уехала за границу — работать и заниматься контрабандой сигарет. оставшаяся половина находилась в местах, в которых не было связи — российской глубинке и российских тюрьмах. тех, которые не подходили ни под первую, ни под вторую категорию, беспокоить как-то не хотелось.

перспектива звонить маме её не прельщала. нутро чувствовало, что нормально они сейчас не поговорят. о том, чтобы звонить марку, не могло быть и речи. его отсутствие ощущалось ужаснее, чем присутствие. они не разговаривали семьдесят девять часов.

она вздохнула и нажала на вызов единственного оставшегося контакта.

— привет, пап, — робко начала даша.

— что-то случилось? — сразу спросил он. на фоне мурчали коты. отец был или на даче, или сидел во дворе.

— нет. просто набрала узнать, как ты.

— точно? — даша представляла, как он хмурится. его густые брови всегда съезжали к переносице, почти соприкасаясь.

— да. всё хорошо. правда.

— ладно. маме звонила?

— ещё нет. потом.

— набери её уже завтра. она сейчас свои сливы треклятые обрезает. а меня пытается заставить поменять калитку, — значит, всё-таки на даче.

— а ты не хочешь?

— дочь, ну какая калитка?! октябрь на улице. ты за своими учебниками вообще в окно не смотришь? я её сегодня сделаю, зимой она в снегу будет стоять, а к лету одна половина заржавеет, а другая сгниёт — и всё снова менять. в следующем году поставим.

— вам нужна будет помощь?

— нет, — отрезал папа. — держи своего благоверного подальше от нашего участка. моя мастерская всё ещё не восстановилась от его помощи.

даша хихикнула.

— хорошо. но просто приехать можно?

— конечно. на каникулах работать будешь?

— ага, — выдохнула она. — лектории, педсовет, заседания мо, работа в кабинете, оформление документации... и по мелочи там... сам знаешь.

— ну уж нет. il'y avait pas un tel diable dans mon collège¹¹.

— не ври! — возмутилась даша. — твои стопки документов выше меня были!

— это просто ты poucette¹² была.

— en vrai je suis née très prématurée, genre à trois semaines, donc je choppe tous les microbes qui passent. je peux pas prendre le risque de te parler¹³.

папа хмыкнул, не особо впечатлённый:

— les microbes¹⁴ через le portable¹⁵ не передаются. вырастил себе на голову поганку, называется, — и принялся её ласково журить. — с родным отцом, да вот так! как будто я микробы распространяю! негодница.

— ce qui est fait, est fait¹⁶.

— «je ne regrette rien»¹⁷. меня устраивает такая дочь, как ты. я бы лучше гравий до конца жизни ел, чем на кого-то другого тебя променял.

— спасибо, пап... — она сдержалась, чтобы не всхлипнуть. хотя глаза и намокли.

— только маме не рассказывай, что я в этой семейке только тебя люблю. а то она в оливье снова яблоко добавлять будет.

— а мне понравилось. свежести добавляет...

— даш, — серьёзно сказал отец. — я отрицаю фрукты в оливье¹⁸.

***

у виолетты заболели глаза. время по ощущениям перевалило за десять. по факту — за одиннадцать. она третий час сидела за самоучителем. французские местоимения выросли перед ней глыбой, и она чувствовала себя полной дурой. чем mien¹⁹ отличается от mienne²⁰? зачем сраным французам столько сраных способов сказать, что что-то кому-то принадлежит? в чём разница между притяжательными местоимениями и притяжательными прилагательными? а она вообще есть?

а ей это вообще надо?

она сдалась. захлопнула учебник. открыла окно. вечерний воздух был свеж и прохладен. в гостиной гудел телевизор. мама смотрела вечерний выпуск новостей, который уже подходил к концу. вот-вот должна была начаться сводка дтп.

виолетта откинулась на спинку стула. полка, которую они с русланом и бергер склеили и повесили на стену в день её приезда, тихо стукалась о стену. наверное, цепи были не самым удачными креплением. зато определённо самым стильным.

виолетта поджала губы и проверила телефон.

ничего не значащие общие чаты с выключенными уведомлениями, телеграмм-каналы с приколами и эстетиками. одно непрочитанное от антона. «пизда».

пойдём курить?

заебал ^⁠_⁠_⁠_⁠_⁠_⁠_⁠_⁠_⁠_⁠^

трать ещё больше времени на смайлики, дура

рус мне уже отказал (

ты идёшь?

да

потом у них с русом была тренировка. у неё — разговор с дарьей эдуардовной. очевидно, неудачный. лучше бы эту жабу жановну сожрали парижане.

домой она возвращалась с большой неохотой. её ждали напряжённые разговоры, которые закончатся обсуждением очередного придурка-клиента и её спокойным «нормально» на вопрос о школе.

уже в комнате она вернулась к тому разговору в кабинете. ей надо было дотянуться до а-два за пару месяцев. интернет-курсы такого экстерна не предлагали. языковые школы тоже.

помощи надо было искать в другом месте.

может, поговорить с матерью?

виолетта поморщилась.

ну уж нет. та даже не в курсе, что её дочь всё ещё в «вэ» классе. да и зачем ей лишними проблемами голову забивать? у неё вон, парень на полицию орёт «это не домашнее насилие; я нахожусь в общественном месте!» что ей до среднего образования.

попросить руслана?

а он будет с ней вообще разговаривать нормально?

после гаражей они так и не поговорили. брат молчал. виолетта тоже. антон и подавно.

к тому же у руса всё время были какие-то дела.

написать папе?

может быть. скорее даже да. он даст денег и скажет, что у неё всё получится. там уже и репетитора нанять недолго. она же не в вузе, чтобы самообразованием заниматься, в самом-то деле.

и поддержка лишней не будет. паровозу для хода нужен дым. на одних сигаретах далеко не уедешь.

кстати, о них.

виолетта вытащила пачку из рюкзака и выглянула из комнаты. на журнальном столике стояла пустая рюмка. рядом открытая бутылка французского коньяка. мама была на балконе. опять с кем-то на телефоне.

виолетта выскользнула из квартиры в тапках, тихо закрыв дверь. ключи сжала в кулаке, чтобы не гремели. на лестничной клетке сунула их в карман и зашагала вниз.

этажом ниже позвонила в звонок.

никто не открыл.

виолетта пошла дальше.

на улице поздоровалась с парой бездомных, покормила птиц, погладила собаку, подтянулась на турнике. наконец, заглянула в открытую дверь гаража.

руслан лежал под приорой. ничего не чинил. виолетта прокашлялась.

— рус? хочешь курить?

он выглянул и посмотрел на неё снизу вверх.

— не особо. подай мне ключ на семнадцать.

виолетта положила пачку на тумбу и взяла нужный ключ.

— что на этот раз? — уточнила она, подойдя ближе.

— да как обычно. всё, — фыркнул он, и начал что-то крутить. — подай плоскогубцы.

виолетта протянула ему инструмент.

— это пассатижи.

— а есть разница?

— конечно. если бы не было — никто бы не придумывал два разных названия. возьми там картонку, — он ткнул пальцем в угол, где покоилась куча не до конца разобранного хлама. — посветишь мне фонариком.

она сделала, как он сказал. особого смысла в картонке всё равно не было — домашние брюки испачкались почти сразу, когда виолетта бедром задела тормозной диск.

— как ты запомнил все местоимения в французском? — спросила виолетта после продолжительного молчания. — их же жопой жевать можно.

— просто запомнил. если не понимаешь местоимения — возьмись за существительные. сказать в магазине «хлеб» куда важнее, чем сказать, кому он принадлежит.

— ха-ха, — отозвалась виолетта. — example, based on my pain²¹.

руслан не посмеялся. скрежетал металл и трещали сверчки.

— бергер тебе писала? меня она игнорит.

— звонила. полчаса назад говорили. у них с чикиной сегодня целое приключение было. сидели они на первом этаже колледжа. просто тусили на перемене. и тут к ним подходит пацан, пьяный просто в дрова. подходит и говорит: «девчат... девчат, вы должны мне помочь. похмелье меня убьёт. у вас есть что-нибудь?». даша сказала, что нет. чикина подумала минуту и сказала: «да, думаю, у меня кое-что есть». и вытащила из сумки три таблетки. он их взял, поблагодарил и свалил. чикина посмотрела вслед и начала дико смеяться. а через несколько минут до неё доходит, что пацанчик-то с непонятными пилюлями свинтил. она подрывается и орёт, что надо его найти. они находят парня в туалете. он отходит от раковины, только что проглотив таблетки. «боже, девчат, спасибо ещё раз, вы настоящие спасительницы, слышите?» и тут чикину реально разрывает. как бомбу над хиросимой, не меньше. перенесёмся к вечеру. они встречают пацана в коридоре, он только выходит из толчка, весь синий, как трёхдневный утопленник. и начинает орать: «я не знаю, что ты мне там дала, но я только что высрал тираннозавра!!! и, блять, птеродактиля... и мне кажется стегозавра!!!»

он прервался на то, чтобы просмеяться. виолетта хихикнула ради приличия.

— короче, оказалось, что чикина дала ему трёх... как их... знаешь, в магазине игрушек можно купить такие губчатые капсулы, которые кладёшь в воду, и они превращаются в динозавров? так вот, он сожрал три из них!

и снова разразился хохотом. фонарик в виолеттиных руках дрогнул.

больше, чем патриархат и капитализм бергер терпеть не могла звонки.

больше, чем за этот вечер руслан вряд ли говорил с ней за последние пару дней.

брат выглянул из-под машины, чтобы узнать, почему она не смеялась. но, увидев её тяжёлый взгляд, спрятался обратно. полежал так, собираясь с мыслями. а потом сказал:

— мы встречаемся. ну, я и даша. бергер. круто, да?

виолетта кивнула, не заботясь, что он не видит.

«но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман, ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя»²². в голове эти строчки прозвучали голосом ангелины.

как на любовь смотрел гумилёв? виолетте, если честно, было плевать. не плевать было на то, что руслан не смотрел на неё, когда признавался в том, что теперь встречается с бергер. через неделю после того, как начал.

а ей почему-то казалось, что они друзья. семья. могут друг другу доверять.

виолетта положила фонарик. встала, отряхнула штаны. и пошла домой.

из свидетелей молчания были только бычки в банке-пепельнице, запчасти в гараже и умирающий питер, чьё историко-культурное наследие не проглядывалось в сгустившейся темноте. да и не было его тут — только однотипные убогие панельки на окраине. прямо как в москве.

___

примечания:

1. письмо за февраль 1886 года

2. терпеть лишения, испытывать нужду (фр.). дословно переводится, как "есть бешеную корову". почему так, французы? ваще изначально коровы в выражении появились из библии. в книге бытия есть момент, где иосиф попиздел с фараоном о сне последнего (ему приснились коровы) и пришёл к выводу, что в урожайные годы надо запасать еду, чтобы в голодные не умереть (финансовая грамотность для самых маленьких). потом, в семнадцатом веке (17), а точнее в 1610 году одному челу вздбрело в голову смешать две поговорки: жить бешеную жизнь (mener une vie enragée) и есть больную корову (manger de la vache malade), откуда и появилось выражение "быть настолько нищим, что лучший вариант не сдохнуть от голода - пожрать мясо больной бешенством коровы". держу в курсе

3. блюдо из яиц, жареных в соусе из помидоров, острого перца, лука и приправ, входит в кухню большинства арабских стран и кухню израиля. подаётся на завтрак с хлебом или питой

4. каково наиболее подходящее отношение к хитклиффу (англ.)

5. абсолютна нужна лоботомия (англ.) при переводе немного теряется прикол, потому что у нас нет артиклей, но у меня есть вариант адаптации в виде "абсолютно нужн а лоботомия"

6. главный действующий персонаж романа эмили бронте «грозовой перевал». вследствие общей известности и популярности романа, он часто рассматривается как архетип замученного байроновского героя, всепоглощающие страсти которого разрушают его самого и людей вокруг. для заинтересованных: https://www.livelib.ru/character/418-hitkliff и видео на ютубе про эмили и её роман: https://youtu.be/6MlLNuaekPE?si=Dk2PA9TC0xSmh82w

7. поэма владимира маяковского "во весь голос"

8. маленький? я знаю (фр.) знающие люди уже закатили глаза, для остальных поясняю: слово petit (маленький) плохо сочетается со словом niveau (уровень). лучше употребить слово bas (низкий), потому что petit niveau - это вот такая штучка https://m.media-amazon.com/images/I/61XlP7IftXL.jpg но так как виолетта по-французски и двух месяцев не говорит, мы будем к ней сострадательны. держу в курске

9. немного (фр.)

10. но... (фр.)

11. в моём колледже такой дьявольщины не было (фр.)

12. дюймовочка (фр.)

13. на самом деле я родилась очень недоношенной, примерно на три недели, поэтому я очень чувствительна к микробам. я не могу рисковать, разговаривая с тобой (фр.)

14. микробы (фр.)

15. телефон (фр.)

16. что сделано, то сделано (фр.)

17. я ни о чём не жалею (фр.), как пела эдит пиаффранцузская певица и киноактриса, ставшая всемирно знаменитой своим песням, послушать: https://www.youtube.com/channel/UCehQT6NHMZjl0giIfY7f1mw

18. фанфакт: по-французски то, что мы называем "салат оливье" называется salade russe (русский салат) и вообще был изобретён в москве поваром люсьеном оливье. хотя сами французы называют его macédoine (маседуан). можете на новый год понтоваться

19. притяжательное местоимение мой (фр.)

20. притяжательное местоимение моя (фр.)

21. пример, основанный на моей боли (англ.) смешок в том, что pain в английском это "боль", а вот во французском pain это "хлеб", что отсылает к фразе руслана

22. стихотворение николая гумилёва "жираф"