Гейша

Намджун сидит в привычном ему черном Мерседесе, который он так любит заказывать по приезду в Киото. Сильная рука подпирает подбородок, сам он смотрит в окно через стекла декоративных очков. Там пасмурно и, похоже, дождь собирается. Ветер чуть завывает и прохладно, но в салоне машины уютно и тепло. Ким с радостью послал бы этот совет и сидел бы дома, а лучше бы остался в том Чайном домике района Гион. Но Чхве, то ли из вредности, то ли из-за признаков внутреннего жаворонка, назначил его в девять утра. А Нам, если проснулся, то уже вряд ли скоро заснёт, что не сказать о его близком друге, который храпит рядом, закинув голову кверху.

      Ким переводит взгляд на этого бесстыжего лентяя и всё-таки внутри себя умиляется. Пшеничные волосы аккуратно разбросаны по лбу и спинке сидения, рот чуть приоткрыт и весь он выглядит таким расслабленным и невинным, словно пятилетний ребенок. Намджуна в одно время охватывает и нежность, и зависть, поэтому он пихает старшего в бок локтем. Тот сразу вперёд наклоняется, вздыхает тяжело, за живот держится и шокировано переводит взгляд на Джуна.

— В гробу поспишь, — ехидно усмехается Нам.

— Я и так уже одной ногой там, — хриплым ото сна голосом отвечает ему Мин.     

  И оба улыбаются. У них дружба, что тесно граничит с ненавистью — и это по-своему прекрасно. Они могут грубить друг другу, шутить, подкидывать разные пакости, но они всё равно друг за друга горой размером в Великую китайскую стену. Можно иметь одного друга, главное, такого же идиота как ты. Нередко друзья предают друг друга, а потом лицом к лицу как братья родные. Улыбаются фальшиво и милые слова говорят, что ядом насквозь пропитаны. А слова эти такие приторные, такие дешёвые, что блевать хочется. Самые лучшие друзья те, что не боясь правду говорят. За слова свои отвечают. Таких почти что нет, но когда-нибудь вам повезет. Да, есть люди, которые родились на этот свет в одиночку. Это и не плохо, и не хорошо — это жизнь.

— Как тебе вчерашний вечер? — боязно спрашивает Нам, ибо поведение старшего тем вечером было многообещающим. Юнги же выровнялся и облокотился о спинку сиденья.

— Эффектно, — отстраненным голосом говорит тот. — Но какого черта я последним узнаю, что у тебя есть любовник, парень, к тому же гейша?! — он смотрит на него, слегка нахмурив брови. Джун боялся такой реакции, но её же и получил, и прекрасно знает, что виноват в этом сам. Младший тяжело вздыхает и прикрывает глаза.

— Я не хотел, чтобы ты осуждал меня, — поникнув, тихо произносит Ким.

— Ты с ума сошел? — Мин смотрит на него расстроенным взглядом. — Намджун, я тебя знаю очень долго, поэтому я бы просто не смог осуждать тебя. К тому же, это твоя жизнь и я не имею право вмешиваться в нее или говорить, как тебе жить, — и Юнги действительно так считает.     

  Он не любит лезть в чужие грязные жизни, по их бокам черные липкие пятна воспоминаний и все они окутаны темной паутиной секретов и боли. Он не хочет притрагиваться к этой тьме, она дальше пойдет, как болезнь какая и не оставит тебя. У него самого такой паутины горы, но он из нее гобелены шьёт, узорами из крови и слез украшает. А потом вешает где-то в сердце. Они, словно табу, предупреждают о том, что будет, если в сердце это попасть.  

     Чужие судьбы не твои, поэтому и мешать этим судьбам у тебя априори права нет. Никому не нравится, когда в его жить начинают лезть. Высмеивать её, распускать слухи, где правды только капля, и жалеть. А если и интересуются, спрашивают и усмехаются, то эти же люди думают, что, раз о них слухи пускают, то они впереди, они выше всех, но сами, на той же кухне с подружками в двенадцать ночи, делают тоже самое. Эти «выше всех» сами копаются в чьей-то жизни, опуская себя ниже таракана. Однако говорят гордо, нос задрав чуть ли не до солнца: «Не важно, что говорят мышки за спиной у киски». А ты оглянись, что видишь? Мышей. Посмотри вперёд, что видишь? Мышей. Это одна бесконечная цепочка из одних к другим. Всё мы просто мыши, нагло возомнившие себя аристократичными котами.

— Как тебе Чимин? — осторожно спросил Нам.

— Хороший парень, — равнодушно произнес старший и отвёл взгляд в окно.    

   В голове постоянно мелькают движения: рук, ног, рыжих волос и вееров. Они плавные, будто в замедленной съёмке. Грациозные и эмоциональные. Такого танца забыть нельзя, и разом Мин вдруг начал понимать, почему же гейш так любят. Их танцы, тот запрет и тот секрет, который никому нельзя говорить, потому что это их особенность. Все подробно гипнозу, но под этим невидимым стеклом узоров все видят разное. Юнги же увидел грусть. Она отражалась в веерах. Он не поймет почему. Для него печаль всегда была ярко голубого цвета. Может, потому что была недосягаема как небо, но также всегда была рядом. Он не знает. Однако, когда он увидел Чимина, вся комната окрасилась в этот противный ярко-голубой.    

   Иномарка остановилась близь высокого здания, коих было огромное количество в Киото. В тысячах окон отражалось солнце и возвращалось обратно в небо. Джун и Юн одновременно кивнули друг другу и вышли из машины. Водитель неторопливо двинулся вперёд, ища место, чтобы удобнее припарковаться. Старший окинул здание взглядом, замечая железные буквы, которые сходились в «House Global».

— Держи, — Нам протянул ему карточку с именем на шею. Мин надел её, так же поступил и сам Джун. — Хочу предупредить, что заседание будет чисто на японском языке, поэтому просто наблюдай, это твое главное оружие, — Ким улыбнулся и двинулся ко входу.     

  Мин вообще не понимает, зачем младший взял его с собой. Столько раз сам обходился без глупого напарника за спиной, а тут он неожиданно понадобился. Юн совсем не хочет участвовать в этой войне и прочем, но, видимо, придется. Они поднимаются по ступенькам, проходят через стеклянные двери и идут через турникеты, приложив карточку к панели. Там люди, такие же как они, ходят по своим делам, держа увесистые дипломаты в руках. Намджун их, кажется, даже не замечает и идёт к лестнице, потому что офис заседаний находится на третьем этаже, а с таким большим скоплением народу, ты дольше будешь его ждать, чем просто поднимешься по ступенькам. Мин вымученно шагает по ступенькам следом и выходит в коридор. Тихий и спокойный. Намджун переводит взгляд на Мина.

— Да готов я, готов, — старший закатывает глаза.

      Ким кивает и открывает дверь в зал заседаний. Там уже собрались все важные люди во главе с Минхо за большим креслом, которое больше походит на трон. Они все разом переводят взгляд на выходящих. Намджун кивает в знак уважения, а Юнги просто подмечает, что это было сделано просто для того, чтобы было. Вежливость — ничего особенного. Они садятся на оставшиеся места. Перед ними, как принято, лежит карандаш, пару листов и бутылка воды. Чхве кашляет в кулак, поправляет галстук и, улыбаясь, начинает свою речь, по поводу которой они сегодня собрались в этом душном зале.      

 Минхо, конечно же, произносит всю свою блистательную речь на японском, поэтому Юнги, естественно, ничерта не понимает. По словам Намджуна, Мин осознает, что разговор сейчас заходит о недвижимости на улице Джэнгеко. На ней всего-то пара магазинов и кофейня. Блондин и сам не может сообразить, зачем им эта улица к черту сдалась? Видимо, у Джуна просто созрел ещё один гениальный план.     

  Он переводит взгляд на Нама и видит, как тот внимательно, даже с прищуром смотрит на Минхо. Следит за каждым словом, будто зверь, что ждет, когда его жертва вот-вот сделает одну маленькую ошибку и он сможет накинуться на неё. Юнги нагло соврет, если скажет, что ему не нравится такой Намджун. За этим приятно наблюдать, как ты видишь, что удача и сила на твоей стороне. Самый опасный и свирепый монстр на твоей стороне. Главный аспект силы - это не беспорядочно орать на своего врага, доказывая свою правоту криками и повышением тона. Нет, правила словесной дуэли совсем другие. Большой плюс - это обычный тихий и спокойный голос, который показывает, что ты уверен в себе и что ты доминируешь. Потом взгляд, прожигающий душу. Такой взгляд, будто тысячи грязных ножей копаются в твоём раненом сердце и Нам обладает таким. Старший бы сказал, что тот прирожденная машина для побед, направленная на исключительно на выигрыш и только на него, но прекрасно знает, что это не так. Всё совсем по-другому.    

   Нет слова «талант» и нет слова «прирожденный». Есть просто маленькие задатки. Юнги терпеть не может, когда кто-то говорит, что у того талант к написанию песен и прочего. Это не талант, нет его. Это просто одна большая работа над собой. Это бессонные ночи в попытке придумать красивое слово, которое бы подходило и делало текст «живым». Это литры кофе, которые бы приводили ясность в мозг, но почему-то отказывались работать. В конце концов, это столько часов, дней, месяцев и даже лет, проведённых над работой. Поэтому, когда люди обесценивают все эти пункты, заменяя одним только словом «талант», невольно глаз дёргается, руки чешутся и наружу вырывается истеричный смех.

      Намджуну же весь этот величественный вид бизнес-акулы стоил месяцы у зеркала. В попытках держать взгляд, не заикаться, крепко держать руки и стойку, он проводил кучу времени и оно, браво, оправдалось креслом директора в большой кампании. Юнги жаль, что он не смог застать Джуна тем самым маленьким и милым мальчиком. Ему бы очень хотелось посмотреть на это. На человека, который сам ищет защиты, а не бездумно кидается в бездну, что защитить своих любимых людей. Юнги бы, наверное, самому хотелось защищать Намджуна.    

   На минуту ему стало интересно, а точно так же ли поступает Чхве? Кидается в огонь и в воду за своих подчинённых? Готов ли он глотки перегрызть ради них? Или действует по принципу: «Бью своих, чтобы чужие боялись»? Мин окидывает взглядом комнату и находящихся здесь людей. Они зажаты, крутят в руках карандаши и смотрят на ладони. Все признаки волнения на лицо, но Юн, всё-таки, считает, что директор Чхве своих работников не обижает. Не такой человек, вот и всё. Намджун, хоть и кажется строгим, и кричать может на людей, и казаться злым как черт, но он, так или иначе, всё равно помогает и улыбается. Злой пёс, который просто хочет ласки. Злой пёс, который нашел свою ласку в виде Ким Сокджина.   

    За таким анализом чужих характеров Юнги проводит добрый час. Когда ему нечего делать он просто думает и не важно о чем. Иногда ему интересно разбирать людей на маленькие частички, чтобы потом собирать весь пазл человека в целом. Увидеть все его тайны и секреты. Это его своеобразный фетиш. Некоторых людей хочется открывать медленно, как розу, лепесток за лепестком, чтобы потом вдохнуть сладкую сердцевину. Кто-то может назвать его психом, но Мину крайне все равно.       

Люди что-то обсуждают на плохо понимаемом для него языке. Показывают на проекторе, рисуют маркерами на белой доске, а он просто смотрит на них. Скучно до невозможности, но если он начнет дергать Джуна за край пиджака со словами: «Мама, я хочу домой», младший, малость, не поймет. Потом Чхве одобрительно кивает, произносит пару слов и люди встают со своих мест, начиная расходиться. Юн блаженно выдыхает и потягивается. Нам кидает вопросительный взгляд, потому что, по сути, Мин ничего не делал, так что строить из себя мученика глупо, но знал бы он, как порой тяжело ничего не делать.   

    Они выходят из здания и направляются к парковке, там, возле черного Мерседеса стоит водитель, ожидая их. Нам кивает и тот садится за руль. Сами парни быстро усаживаются на задние сиденья. Иномарка трогается с места и выезжает на дорогу.

— О чем шла речь? — Юнги с вниманием смотрит на младшего.

— Если кратко, — вздыхает директор Ким, — то они пока провели для нас анализ всех построек на данном участке и ещё думают о продаже акций этой улицы. Как только они согласятся, мы должны будем передать им на счёт нужную сумму. Они же оповестят остальных и хозяев заведений. Так вот, — заканчивает он.

— И долго нам придется ждать и находится здесь?

— Без понятия, но зная, как Минхо любит всё тщательно перепроверять, то долго.

— И что мы будем делать?

— Учить японский, Юнги. Я уже зарекомендовал тебя как свою правую руку и тебе некуда бежать, — он ехидно усмехается старшему в лицо, зная, что тот очень не рад этому факту.

— Намджун! Я и так не хотел с тобой ехать. Это твоя идея, — раздраженно говорит он и уже мысленно уничтожает того взглядом. — Тем более, неужели у тебя там много времени и желания учить меня?

— А это буду не я, — и улыбка этого дьявола во плоти становится только шире.

— А кто тогда? — Мин не понимает, что уже пришло на ум Намджуну, но ему это очень даже не нравится уже сейчас. От Кима ничего хорошего ждать не следует.

      Ким ничего не говорит, только смотрит с прищуром, скрывающим злодейские идеи и прихоти. Улыбка, Юнги бы сказал, как у маньяка: игривая, ехидная и чуть высокомерная. В голове старшего пробирает странная догадка, что его сейчас, возможно, везут в лес, но, то ли к счастью, то ли к горю, иномарка сворачивает в уже знакомый район. Гион — район гейш.

— О-о-о нет-нет-нет, — спохватился он и с мольбой посмотрел на Джуна.

— О, да, — коротко бросил Нам и поиграл бровями.  

     Высотные здания из стекла и бетона сменяются маленькими деревянными домиками. Все становится более уютным, солнечные лучи приятно купаются в зелёных цветах, выставленных в горшках возле различных домов. Мину нравится этот старинный клочок Японии. Тут веет цветами и люди, по большей части, ходят в кимоно. Ему нравится чужая культура, и пусть родная Корея, считай, сестра Японии, они довольно отличаются, и это, на самом деле, заметно. Блондин настолько пропитался этой атмосферой, что ему просто хочется гулять по этим улицам, нежели ехать в престижной машине. Она будто портит всё. Словно в картину великолепного средневековья поместили стиральную машину - не эстетично, одним словом. К счастью, Мерседес останавливается около Чайного дома Сокджина. Мин выходит и замечает, что Намджун не сдвинулся с места.

— У меня дела, так что вызовешь такси. Удачи, Юнги, — младший вновь широко улыбается, пока блондин проклинает его самыми страшными словами и закрывает дверь иномарки. Та спокойно себе уезжает дальше.   

    Юнги вздыхает и оборачивается на Чайный дом. Понимание того, что бежать некуда, приходит и бьёт по голове. Юну бы поспать пару часов, поесть и забить на всё до конца этой поездки, но нет, Нам решил заняться обучением своего помощника. Как отец родной, ей-богу. Он подходит ближе и стучит в дверь, через пару секунд её открывает та девочка, которая, видимо, здесь в качестве прислуги. Старший проходит внутрь, разувается и надевает гостевые тапочки. К нему тут же выходит Джин и любезно кланяется.

— Чимин ждёт в комнате, — отвечает тот и улыбается.

— Я думал, меня будешь учить ты, — возмущается он.

— Увы, но я занят, а Чиминни прекрасная кандидатура, — Сокджин улыбается так же, как и Джун, словно копия.   

    Следом с этими словами, Юну приходит мысль, что Намджун и Джин сговорились, но ему уже как-то всё равно. Блондин кивает и идёт к знакомой комнате, стучится пару раз и входит. Там, сидя на подушке, на него смотрит Чимин, такой же, как и вчера. То же милое лицо и чёрное кимоно, украшенное красными узорами. Юнги улыбается, здороваясь, и проходит дальше садится на подушку около стола, что заставлен чаем и разными закусками.

— Как вы? — спрашивает младший, держа дежурную улыбку. Блондину она ни капли не нравится. Он не любит фальшивую вежливость и эти маски с яркими улыбками до ушей.

— Просто Юнги.

— Юнги... — исправляется Пак, поджимая губы, и тянется к маленькому чайнику, чтобы разлить чай по чашкам. Выходит это очень красиво и аккуратно. Ещё бы, учитывая, сколько Чим учился делать это так изысканно.

— Расскажи о себе, — внезапно выдает он, чтобы занять себя хоть чем-нибудь, только не изучением другого языка. Пак, похоже, его мотив понял, но возражать не стал, — Как ты стал гейшей?     

  Ох, знал бы только он, как этот вопрос младшему по сердцу ударил. Чимин не любит ни говорить об этом, ни вспоминать. Он хочет забыть всё, что было до прихода к Сокджину, но такого не забудешь. И сама по себе учеба и работа гейши трудна.

— Я родился в Пусане, — равнодушно начал тот. — Моя семья была небогатой и отдала меня дяде, он жил в Осаке. Дядя и его жена ухаживали за мной какое-то время, а потом я стал для них обузой. У них родился свой ребенок, и я стал просто ненужным. Многие семьи отдают детей в Чайные дома, вот и меня отдали. Большое заблуждение, что гейшами могут стать только японцы. На самом деле, даже некоторые американцы становятся ими. В общем, здесь меня учили танцевать, играть на различных инструментах, этикету и прочее, — он пожимает плечами. Слова звучат сухо, без жизни будто. Серо, картонно и совсем не так, как Чимин чувствует душой.

      У младшего в голове столько воспоминаний, столько ярких картинок прошлого, что утопиться в этом чае хочется. Он не будет говорить о том, как не спал с утра до ночи, убирая этот же дом. Как учился ходить с шестью книгами на голове и танцевать с ними же. Как учился дышать под тяжестью поясов и килограммов кимоно. Как резал пальцы в кровь о струны инструмента. Как привыкал держать улыбку и вежливость перед людьми, к которым он испытывал отвращение.     

  Юнги переводит взгляд на Чимина, осматривая. Кожа идеально выкрашена в белую маску. Действительно маску, словно настоящую. Все гейши красят лицо в белый, и только сейчас он понял почему — нельзя показывать настоящие чувства. Губы алые, отражают улыбку, мучительную и скованную. Рыжие волосы аккуратно уложены, кимоно сидит идеально, подчёркивая всю красоту хозяина. А потом он натыкается на глаза — две черные жемчужины среди белой краски. В них отражается странный блеск, и старший засматривается в них. Тонет. Ему бы на помощь звать, но он выбирает приятно погружаться в черные воды. В черную бесконечность. Он не слышит ничего, не видит более. Только этот мальчишка и его глаза.

— Заберёшь мою грусть? — с лёгкой улыбкой спрашивает гейша.

— Да.