The Cold Flame

Лиса

– Тебе нужно отдохнуть, дорогая, – говорит Элла, когда я приношу в палату Томаса воду и различные закуски.

Они с Ридом просидели около его кровати целый день. Он приходил в сознание лишь раз, но не уверил их, что все действительно хорошо. Люк сказал, что пока Томас не скажет: «Заткнись, Люк», то его нельзя считать здоровым.

В целом Томас достаточно стабилен, если не считать множественных ссадин и синяков, пробитого легкого, отравление угарным газом и перелома ноги. Он выглядит и чувствует себя намного лучше, чем Гарри...

– Я в порядке.

Это не так, но ей не нужно этого знать.

Меня рвало как минимум раз шесть за последние пятнадцать часов. То ли это стресс и усталость, то ли запах больницы стал моим самым не любимым ароматом на свете.

Стоило мне зайти в палату к Томасу, тошнота подступала к горлу. Когда я думала, что в моем желудке совсем ничего не осталось, туалет снова манил меня, прося избавиться от последних крох того, что мой организм решил оставить для поддержания жизнедеятельности.

– Пойду проверю Мию и Люка. Гук еще не вернулся, – говорю я и одариваю Эллу легкой улыбкой, которая в лучшем случае выглядит усталой, а в худшем блевотной. Быстро выбежав из палаты, тут же несусь в туалет.

Меня снова рвёт.

Чертов запах антисептика пропитал стены этого заведения.

Я умываюсь и достаю телефон, чтобы проверить время. Шесть вечера. Скоро Чонгук закончит работать и придет, чтобы подменить меня. Слава богу, иначе еще чуть-чуть, и я отправлюсь в мир снов с унитазом в обнимку.

Никто меня здесь не держит и не просит о помощи, но от одного взгляда на семью Саммерс становится больно. Им сейчас нужен человек, который позаботится о них.

Я смотрю в зеркало и поправляю футболку. Разглаживая ее спереди, задеваю ладонью грудь и чуть не вскрикиваю от неприятных ощущений. Боже, у меня уже болит все тело, будто оно покрыто синяками. Полагаю, это последствия отсутствия сна и еды в организме. Я поправляю лифчик, потому что он впивается косточками в грудь и давит мне во всех местах. На меня в целом как будто бы все давит так, что мне хочется вылезти из своего тела и залезть в какое-нибудь другое.

В то, которое не блюет каждый час.

Может быть, я подхватила какой-то вирус в аэропорту? Там было много народу и детей – самых ужасных путешественников, переносящих всякую заразу.

Я толкаю дверь туалета, выхожу и врезаюсь в
чью-то спину. Пошатываюсь, и все вокруг крутится.

Удар такой сильный? Или я слишком слаба?

Судя по силе, хватке и размеру ладони меня поддерживает мужская рука.

– Ты в порядке? – доносится голос. И распознав его обладателя, я сразу прихожу в себя.

Ричард возвышается надо мной и пробегает по моему лицу обеспокоенным взглядом.

– Лиса? Ты очень плохо выглядишь. – Он хмурится. – Черт, то есть... Это прозвучало не очень, да?

Я откашливаюсь и высвобождаю свой локоть из его руки.

– Если быть честной, все твои недавние слова звучали не очень.

Он поджимает губы, с силой проводит ладонью по волосам, а затем опускает и сжимает ее в кулак.

– Я пришел, чтобы навестить парней.

Как и почти весь город. Люди постоянно приходят, выражая свою поддержку. Местная больница, наверное, еще никогда не была таким посещаемым местом.

– И... мы можем поговорить? – неуверенно спрашивает он, снова пробегаясь глазами по моему лицу. – Думаю, тебе не помешает свежий воздух. Ты сливаешься с блевотным цветом этих стен.

У меня снова начинается рвотный позыв только от одного слова, начинающегося на букву «б».

Я разворачиваюсь и врываюсь в туалет. У меня не остается сил стоять над унитазом, поэтому колени ударяются о пол. Услышав шаги позади себя, вскидываю руку.

– Не подход... – Слова тонут где-то в унитазе.
Ричард подхватывает мои волосы, а другой рукой поглаживает спину.

– Помолчи, – мягко говорит он.

Мне хочется ему сказать, что его внимание – последнее, что мне нужно, чтобы просто быть вредной, но тогда я совру. Во мне совсем нет злости на него. И это внимание действительно согревает мое трясущееся от озноба тело.

Когда я наконец-то заканчиваю свои крепкие, почти дружеские объятия с унитазом, Ричард помогает мне подняться, а затем умыться.

– Лучше? – спрашивает он, когда мы выходим на улицу.

Свежий воздух действительно немного бодрит, и мне уже не так хочется лечь где-нибудь в углу больницы и заснуть.

– Да, – хриплю я. Горло саднит, а во рту, кажется, кто-то умер.

Ричард ведет меня к лавочке неподалеку и, придержав за локоть, помогает сесть.

– Я не инвалид, Ричард. Просто... черт его знает, что со мной.

Он так пристально и внимательно смотрит на меня, что хочется забраться под эту скамейку.

– Когда у тебя была последняя менструация?

Я давлюсь воздухом или своим языком, ведь не могу произнести ни слова. Вероятно, мое лицо отражает все мое смятение и шок.

– Могу предположить, что ты беременна. – Этот человек не собирается сбавлять обороты. – Твоя мама... Грета чувствовала себя точно так же в начале беременности. Так я и узнал... – Он сглатывает. – О тебе, полагаю.

Я вытираю ладонью холодный пот со лба.
Почему мне теперь жарко? Или холодно?

– Так теперь ты признаешь, что я твоя дочь, и определяешь беременность на глаз? Мило.

Какая к черту беременность? Я не готова становиться матерью, в моей крови однозначно течет какой-то ген дерьмового родителя. Я снова вытираю холодный пот со лба. Не день, а просто сказка.

Ричард молчит. Он опирается локтями на колени и опускает голову, смотря куда-то себе под ноги.

– Прости меня. Знаю, что это было ужасно. Я был ужасен и не жду, что ты начнешь относиться ко мне так же, как прежде. Хотя понятия не имею, кем мы вообще приходились друг другу на протяжении всего общения. – Он сцепляет руки в замок, хрустя пальцами. – Выслушай меня, хорошо?

– Давай только помедленнее. Мой мозг не успевает переключаться с возможной беременности на отца, который вдруг решил, что я действительно его дочь.

Я не могу быть беременна. Это исключено. У меня... Черт, действительно, когда у меня были последние месячные? Почему когда звучит этот вопрос, ты сразу забываешь, как тебя зовут, не говоря уже каких-то датах.

Как же сложно быть женщиной!

Кажется, я только недавно отмечала месячные в приложении на телефоне. Да и противозачаточные не могли меня подвести, даже несмотря на то, что у нас с Чонгуком был незащищенный секс. Наверное, именно так и говорят все, кто уверен, что беременность невозможна.

Боже, моя голова сейчас взорвется от всего происходящего.

– У тебя была ночь психоанализа или что-то типа того? – Я возвращаюсь к теме, которая далека от моей менструации, которую Ричард решил обсудить.

– Что-то типа того. – Он потирает щеку, и я только сейчас замечаю на ней синяк. – Чонгук отличный психолог.

Этот мужчина! Ладно, благо ноги и шея Ричарда в порядке. И он не в горах и не закопан где-то на территории ранчо. Что тоже хорошо.

– Но даже если бы он не заехал ко мне утром и не сказал все, что думает обо мне, я все равно поговорил бы с тобой. – Ричард бросает на меня взгляд. – Я запаниковал.

– Я понимаю.

– Не потому, что боялся... ответственности? Хотя ты уже взрослая и навряд ли мне придется менять тебе подгузник.

– И правда. Навряд ли.

– Грета оставила на мне и моей семье определённый след. Не говоря уже о том, что я был уверен, что она сделала аборт. – Он морщится. – Прости, если это тебя ранит.

Я устало взмахиваю рукой.

– Это не самое худшее, что я слышала о своем появлении на свет.

Ричард хмурится, а затем тихо спрашивает:

– Расскажешь мне? Чонгук в своем немногословном стиле посвятил меня в некоторые детали, но мне хотелось бы знать полную картину.

Я откидываю голову на спинку скамьи и смотрю на оранжевое небо, по которому ползут перьевые облака.

– Не думаю, что это важно на данный момент. Я все пережила. Возможно потом, если тебе действительно интересно, я расскажу обо всем, с чем мне пришлось столкнуться. Но это в прошлом. Сейчас меня больше интересует настоящее.

Ричард долго смотрит на меня, но по итогу кивает.

– Грета рассказала мне о том, что сделала. Мне жаль.

– Ты не должна сожалеть и чувствовать себя виноватой за ее поступки. За мои поступки тоже. Мне следовало бороться за своего ребенка. Я этого не сделал. Мне проще было убежать от проблем.

Я хмыкаю.

– В этом мы похожи. – Я все еще смотрю в небо, которое странным образом успокаивает. – Ты был, можно сказать, ребенком. Взрослым, чтобы от тебя мог кто-то забеременеть, но слишком мал, чтобы справиться с тем, что развернулось вокруг твоей семьи.

Ричард тоже откидывается на скамью и смотрит в небо. Пару мгновений мы сидим в тишине, думая о своем, а может быть об одном и том же: как разбираться в этом бардаке?

Полагаю, время покажет. Ведь теперь я никуда не собираюсь. Мы можем хоть каждый день сидеть на этой лавочке и выяснять: беременная я или нет.

Я подавляю смешок. Кто бы мог подумать, что так быстро от отрицания отцовства, мы перейдем к половому воспитанию.

– Не думаю, что когда-то был ребенком в
своей семье. – Вдруг начинает Ричард.

Я поворачиваю к нему голову и всматриваюсь в синяк на его щеке. Черт, а у Чонгука неплохой удар.

– Не пойми меня неправильно, у меня было неплохое детство. Но меня растили, как наследника графа. У меня всегда был статус, обязанности. Я должен был вести себя определенным образом в обществе. Иногда казалось, что мне перекрывали кислород. Все всегда знали, какое слово я должен сказать. На какой стул сесть. Какой вилкой есть. Это утомляло. Грета стала свежим воздухом. На время. Потом и этот воздух оказался ядом. Моя семья погрязла в скандалах из-за моего поведения. Все вокруг наблюдали за нами. За мной. Я сделал все, что мог, чтобы обелить нашу фамилию, а потом понял, что мне плевать. Не на родителей. На статус, который я пытался спасти. Это не имело значения, когда мое сердце не принадлежало ни дворянству, ни Лондону. Моя девушка оказалась аферисткой, которая избавилась от нашего ребенка. – Он качает головой, а я прижимаю руку к животу (возможно беременному) и пытаюсь подавить дрожь.

Удивительно, как один человек и череда ужасных решений может запустить цепочку неудач в жизни многих.

Мне жалко Ричарда. Кажется, что он убежал за лучшей жизнью, но по сути... одиночество стало его другом.

– Даже на самом маленьком сроке беременности я считал, что внутри Греты уже живое существо. Но даже если бы она не шантажировала нас, я бы все равно не запретил ей делать аборт. Опять же, как бы обидно это ни звучало для тебя. Да, я бы хотел, чтобы она не делала этого. Моя семья запросто смогла бы вырастить моего ребенка, обеспечив его всем необходимым. Но Грета считала, что это только ее право. Ее выбор. Что в какой-то степени верно. Не мне нужно было в семнадцать лет девять месяцев вынашивать ребенка, а потом рожать его хрен знает сколько часов. Но я бы прошел с ней этот путь... если бы она не была сукой, помешанной на деньгах. – Он горько усмехается. – А самое смешное? Если бы она действительно была моей. Моей нормальной Гретой. То у нее было бы все. У тебя было бы все.

Я тяжело сглатываю, вытирая одинокую слезу на щеке.

– Как ты и сказала я действительно придурок. – Ричард поворачивает голову и встречается со мной взглядом, а затем достает из кармана куртки маленькую бутылку воды, которую я в него бросила. – Твой указательный палец – лучше любого теста ДНК. Я сожалею, Лиса. Сожалею, что меня не было рядом, когда я был нужен тебе. Я сожалею, что не был тебе отцом.

Бутылка летит в мусорку около скамьи.

– Я... – Черт, я забыла все слова.

– Не говори ничего. Просто знай, что я все еще твой друг. И если ты позволишь, то когда-нибудь обязательно стану отцом, которого ты заслуживаешь.

Я киваю и встаю в каком-то тумане чувств и подступающих слез. Мир начинает вращаться, снова накатывает тошнота. Руки и ноги становится ватными, словно меня превратили в мягкую игрушку.

– Ричард, – выдавливаю я шатаясь.

– Да? – он тоже встает.

– Будь другом, поймай меня.

Когда он подхватывает меня на руки, я в полуобморочном состоянии снова пытаюсь вспомнить дату своей последней менструации.