глава 10
Лиса
Во Флэйминге я узнала много забавных вещей. Оказывается, ключ от дома действительно не обязательно носить с собой, да и в целом дверь можно не закрывать, потому что мой дом и так превратился в проходной двор. За последние пять дней меня навестили почти все жители нашей улицы, не говоря уже о Мии и Лоле, которые и вовсе, как мне кажется, норовили оккупировать диван в гостиной.
Единственный, кто никогда не приходит и не разговаривает – Чонгук.Хотя я буквально живу за его стеной.
Тем вечером после ранчо он подвез меня до дома, сунул мне в руку бутылку козьего молока, и вновь вышел из машины, даже не обернувшись.
Иногда мне кажется, что у этого человека аллергия на мое общество. Но потом я вспоминаю его руку на своей талии, горячее дыхание, зубы, царапающие плечо, и то уверенное: «Я держу тебя».
На следующий день на моей веранде лежала новая зарядка для телефона. Я стояла около нее в течение десяти минут, то и дело переводя взгляд на заросший сорняками двор моего вредного соседа. Тем ранним утром мне стало ясно: Чонгук Саммерс мог быть самым грубым и неприятным человеком на этой планете, но у него было волшебное сердце, которое раз за разом магическим образом прокладывало путь в мою душу.
Последние дни выдались очень тяжелыми, пожары бушевали так, что в городе долго стоял запах гари. Чонгук сутками пропадал в лесах, поэтому мне так и не выдалась возможность поблагодарить его за эту... заботу? Внимание?
Не знаю, как это назвать, потому что не могу вспомнить, чтобы кто-то хоть раз делал для меня что-то подобное.
Доброта, проявленная ко мне, ощущается, как глоток кислорода после долгих минут под водой.
И именно странную и особенную доброту Чонгука я виню в своей ненормальной, быстрорастущей привязанности к нему.
Обычно мистер Июль возвращается поздно ночью или даже под утро. Я каждый раз благодарю того, кто построил этот дом, за тонкую общую стену. Мне удается расслышать хлопок входной двери, или то, как включается душ, или как спинка кровати ударяется о стену в спальне, когда он ложится.
Осознание, что Чонгук дома, в своей постели и в безопасности, позволяет наконец-то заснуть. Не знаю, глупо это или нет, но мне не удается закрыть глаза и не переживать о том, что он где-то там... Борется за дыхание леса. Я боюсь, что однажды вечером не хлопнет дверь.
Не включится душ.
Не стукнет спинка кровати.
Я боюсь, что этот малознакомый, но уже такой близкий угрюмый мужчина больше не посмотрит на меня хмурым взглядом.
– Ты слушаешь, дорогая? – Дама пожилого возраста, которая живет через два дома, рассматривает альпийскую горку в моем дворе.
– Да, миссис Трент, я пересажу для вас астры.
Я ухаживаю за садом каждый день. Мне нравится избавлять клумбы от сорняков, высаживать новые цветы. Маленькими камушками, которыми со мной поделился Джим из магазина электроники, я выложила красивые узоры вокруг клумб. Пару дней назад мы встретились на улице, и он сказал, что мне просто необходимы эти камни. Кто я такая, чтобы спорить с Джимом?
– Ох, спасибо, у тебя они так хорошо цветут. Мои слишком быстро засыхают.
– Эти астры сажала Мия. Может быть, вам стоит узнать у нее...
– Если бы ты не заботилась о них, они бы умерли, – говорит она, поправляя свои фиолетовые волосы. Я все еще пытаюсь разобраться с этим феноменом цветных волос под старость лет.
Кивнув миссис Трент, думаю о том, какой бы я была, если бы обо мне заботились? Расцвела бы, как астры в этом саду?
Я бросаю взгляд на двор Чонгука. У него есть семья, любовь, забота. Мия почти каждый день забегает к нему и оставляет печенье или другую выпечку от их мамы.
Хватает ли этого для счастья? Для теплоты в душе? Почему мне кажется, что Чонгуку холодно? Почему хочется зайти в его двор и навести там порядок? Скосить эту высокую траву, повыдергивать вредные сорняки.
Мне хочется заставить этот сад жить, так же как и добраться до прекрасного сердца Чонгука, которое он скрывает под своей хмуростью.
– Я занесу вам их завтра, хорошо? – спрашиваю миссис Трент. – Сегодня у меня две группы, поэтому боюсь не успеть.
– Да, дорогая. – Она мягко сжимает мою ладонь. Приятное успокаивающее тепло разрастается в месте нашего прикосновения.
Я считаю себя очень тактильным человеком, мне нравится обниматься, но особенное удовольствие приносят вот такие неожиданные прикосновения, через которые человек без слов передает свою благодарность.
– Ты любишь тако? – неожиданно спрашивает моя новая подружка.
– Ээ... – мешкаюсь. – Наверное.
– Что значит «наверное»? – ахает она, прикладывая морщинистую руку к груди, где красуются огромные розовые бусы. – Ты что, никогда не пробовала тако?
– Пробовала... просто я не думаю, что у меня есть еда, которую я люблю.
Многие годы я отрицала большинство блюд и продуктов. В приюте отвратительно готовили, но чуть ли не силой заставляли есть. Обеды и ужины были моим личным адом, вызывающим рвотный рефлекс. Мне приходилось есть каши на молоке, которое мне было нельзя, лишь бы хоть что-то есть. Поэтому даже к своим двадцати семи годам я все еще в поиске своего идеального блюда.
Одно знаю наверняка: я обожаю все сладости и яблочный пирог.
Миссис Трент смотрит на меня, сузив глаза.
– Ты странная, но я обязательно приготовлю тебе свой самый лучший тако.
– Договорились. – Я смеюсь и поднимаю руку, чтобы помахать, но моя подруга оказывается не такой древней, как кажется и весело отбивает мне пять.
– До завтра, дорогая.
– Хорошего дня.
Я не могу перестать улыбаться, смотря ей вслед. Хорошее настроение жителей Флэйминга заразительно.
На веранде звонит телефон, я спешу к нему, спотыкаюсь о ведро и чуть не сворачиваю шею. Отвечая на звонок, тихо ругаюсь про себя:
– Сучье ведро.
– И тебе привет, – раздается голос моей подруги из Лондона.
Я смотрю на экран, словно не доверяю своему слуху, а затем снова прикладываю телефон к уху.
– Оливия! – верещу я на весь Флэйминг.
Тут же закрываю рот рукой, потому что не хочу, чтобы злой пожарный, который не спал всю ночь, вышел и оторвал мне голову.
– Почему твой телефон столько времени был выключен? Я думала, ты умерла, – весело говорит она.
– Будь добра, хотя бы ради приличия, сделай грустный голос.
Она смеется, а я рассказываю ей обо всех своих приключениях с телефоном и не только. Не сказать, что Оливия – моя лучшая подруга в привычном понимании этих слов. Мы не проводим каждые выходные за прогулками и шопингом. Не думаю, что мы хоть раз ходили в кино или театр. Она просто тот единственный человек, кому я могу позвонить в три часа ночи, и мы продолжим диалог с того места, на котором остановились три месяца назад, когда опустошили несколько бутылок вина.
Эта девушка всегда была единственной, кто протягивал мне руку помощи за пределами ада, в котором я жила. Она совсем недолго росла со мной в одном приюте, когда мы были еще маленькие. Я даже толком не помню, как и когда ее удочерили. Наше общение сохранилось благодаря студии балета, где преподавала ее приемная мама. Я могла туда ходить и заниматься, потому что семья Кеннет спонсировала многие студии и секции для детей из приюта и необеспеченных детей.
Балетный класс Аннабель Кеннет стал моим спасением. А Оливия – моим первым другом.
Затем в один из дней, когда я импровизировала перед зеркалом, ее мама сказала, что мое сердце принадлежит не балету, а танцу. На тот момент я и сама ощущала это: балет был слишком... чистый для меня. Я хотела блесток и розовой помады. Не пачку, а юбку с бахромой. Не пуанты, а туфли.
Аннабель связалась с моим приютом, и мне позволили ходить в студию бального танца, которую тоже спонсировала семья Кеннет и Королевская академия танца.
Ни за что на свете у меня бы не получилось заниматься бальными танцами без спонсоров. Это очень дорого. Ни один приют на это не пошел бы.
Оливия Андерсон и ее семья дали мне возможность.
Возможность подняться со дна и самой влиять на свое будущее.
– Может быть, мне приехать в отпуск в твою деревню?
Я драматично ахаю.
– Это не деревня, грубиянка!
– Напоминаю, ты только что орала, как сумасшедшая из-за того, что осталась без связи в заднице мира.
– Ну... эта задница оказалась очень даже ничего. Тут такой воздух, Оливия, ты даже не представляешь, – произношу я, делая глубокий вдох.
– Прости, но сегодня не тот день, когда я хочу узнавать, какой воздух в какой-то там заднице, – она издаёт смешок.
Я закатываю глаза.
– Ты такая вредная.
– Как и ты... до переезда во Флиминг.
– Флэйминг.
– Не важно. Итак, мы совсем отошли от темы... Пожарный! Скажи мне, как у него обстоят дела с пожарным шлангом?
– Оливия! Ужас какой, – задыхаюсь я. – У твоей мамы сейчас случился бы инфаркт, если бы она тебя слышала. – Из меня вырывается громкий смех. – Я понятия не имею, как у него дела с пожарным шлангом.
– Время проверить, – недовольно цокает она. – И, считаю важным отметить: моя мама одна из первых рассказала мне о членах и всех их функциях. А папа сказал держаться от них подальше.
У меня чуть не срывается с языка «везет тебе», но я вовремя себя одергиваю. Никто не рассказывал мне... да ни о чем. Я все узнавала сама. Ни одно лучшее половое воспитание не заменит разговора с мамой. Я лишилась девственности в четырнадцать лет.
ЧЕТЫРНАДЦАТЬ.
В свои двадцать семь у меня встают волосы дыбом от этого воспоминания. Как можно было быть такой глупой? Почему мне никто не сказал, что в четырнадцать лет я должна была смотреть канал Дисней, а не заниматься сексом? Почему я не сделала это с парнем, от которого у меня перехватывало дыхание, а с тем, кто просто защищал меня перед стаей несносных девиц, которые разворовывали мою косметику для выступлений?
В тот момент я просто чувствовала себя незащищенной, мне хотелось залезть в этого парня и драться со всеми его руками. Хотелось быть под защитой. Это он мне и давал, а я отдавала ему себя.
– Ну Лииса, – стон Оливии вырывает меня из грязных мыслей в голове. – Дай мне больше подробностей для воспроизведения полной картины. Как его зовут? Сколько у него кубиков пресса? Есть ли у него борода или волосы на груди? У него длинные пальцы? Его кожа блестит на солнце?
– Почему он должен блестеть на солнце? Он же не Эдвард...– прерываю ее нескончаемый поток вопросов.
– Посмотри на этот чертов календарь. Кожа этих пожарных блестит так, словно их намазали хайлайтером Victoria Secret.
Я вновь смеюсь, затем подхожу к кашпо, свисающему над небольшим заборчиком, разделяющим большую веранду дома на две части. Моя сторона благоухает и пестрит красками. У Чонгука же... обстановка кладбища, ну или Трансильвании.
– Лиса! – рявкает Оливия. Я могу представить, как она сдувает со лба свою непослушную прядь волос. – Ты отвлекаешься. Отвечай на вопросы.
Я подпрыгиваю и сажусь на наш заборчик лицом к своей чудесной веранде.
– Его зовут Чонгук...
– О н-е-е-ет, давай его будут звать как-то иначе? Так зовут моего брата. Я не могу сексуализировать мужчин с таким же именем.
– Но его зовут Чонгук, – смеюсь я. – Ладно, про себя я его называю мистер Июль.
– Так, хорошо. Мне нравится. Продолжай, – томно шепчет она. На заднем фоне слышится шорох одеяла.
– Почему это похоже на секс по телефону?
Оливия громко хохочет.
– Не отвлекайся, Лиса. Переходим к прессу.
– Эээ... не знаю сколько у него кубиков. Я ни разу не видела его... голым?
– Преступление! – Кричит она так, что дребезжит динамик.
– Почему ты так орешь, прости господи?! – громко шиплю в ответ.
– Тот же вопрос. – От этого хриплого низкого голоса за спиной и горячего дыхания, овевающего ухо, моя кожа резко покрывается мурашками.
Я верещу от испуга и сваливаюсь со своего насеста на пол веранды. Из телефона доносятся крик Оливии:
– Это мистер Июль? Он в одежде?
Боже... почему у меня такой громкий динамик. Все еще стоя на коленях задницей к верху, тянусь к телефону.
– Заткнись, Оливия, – шиплю я. – Позвоню позже.
– Кайфоломщ...
Я сбрасываю вызов.
На веранде повисает мертвая тишина. Такая, где слышны грохот моего сердца и мяуканье кошек миссис Трент через два дома.
Я аккуратно поднимаюсь на ноги, отряхивая колени, хотя они абсолютно чистые.
Медленно, словно в слоумо, поворачиваю голову и бросаю взгляд через плечо. На меня смотрит разъяренный пожарный с голым – сюрприз – торсом.
Восемь кубиков. Веду подсчет только ради Оливии.
И, мамочки, эта бронзовая гладкая кожа действительно блестит под солнечными лучами, пробивающихся сквозь дыры в крыше над мрачной верандой.
– Какого хрена, Лиса?! – Чонгук резко разводит руки в сторону, отчего его плечи становится еще шире. Шрам на виске выглядит чуть ярче, чем обычно. Это не слишком хороший знак, верно? – Тебя слышит вся Монтана. Я не спал всю ночь.
Ледяные глаза метают молнии, и, мне кажется, при следующем слове из его рта повалит огонь, как у дракона.
Я разворачиваюсь, упираю руки в бока. Собрав все свое мужество, стараюсь не смотреть на этот чертов блестящий пресс и прочищаю горло.
– Чонгук. – Мой голос звучит неестественно высоко. Проклятие. Прочищаю горло еще раз. – Не ори на меня!
Вот, уже другое дело.
Чонгук моргает. Потом ещё раз моргает несколько раз подряд, а затем разворачивается, представляя моему вниманию мускулистую спину, и уходит, хлопнув дверью кухни.
– Псих, – бормочу я, рассматривая занозу в ладони, образовавшуюся после моего грандиозного падения. В горле пересыхает от этого знойного злого мужчины, а пульс ощущается даже в ушах. – Завари ромашку! – кричу ему вслед, вновь опираюсь на наш заборчик и пытаюсь заглянуть через стеклянную дверь в его дом.
Интересно, у него там такой же стиль Хэллоуина, как и во дворе?
Я проверяю время на экране телефона, ругаюсь себе под нос, а затем спешу в дом, чтобы собрать сумку для тренировки. С минуты на минуту заедет Мия, и мы поедем в «Дыхание», где меня ждет безудержное «веселье».
Скажем так, пока что я не особо прониклась преподаванием, не говоря уже о колоссальной нагрузке на больную спину. Я могу выдержать репетиции с Ричардом, но две двухчасовые тренировки с младшей и старшей группами... убивают меня.
Спина больше не болит так сильно, как в первый день, но она все равно дает о себе знать каждый вечер после насыщенных рабочих дней. Меня это настораживает и пугает, потому что сейчас не время и не место выходить из строя.
***
– Один и два, три и четыре, пять и шесть, семь и восемь! – Хлопок, – Один и два, три и четыре, пять и шесть, семь и восемь! Опаздываешь! – Хлопок. – Один и два, три и четыре... закончили.
Я останавливаюсь, наклоняюсь и упираюсь ладонями в бедра. Сегодня явно не мой день. У меня ужасная одышка, ноги не слушаются, сердце грохочет в груди так, что хочется его вырвать и бросить в самый дальний угол зала.
Еще ни одна тренировка с Ричардом не прошла отлично. Я так хочу произвести хорошее впечатление, что волнуюсь до белых точек перед глазами и потеющих ладоней.
«Ты не обязана ему нравится, Лиса», – повторяю снова и снова, но все равно хочу быть... особенной? Боже, я не знаю. Просто хочу, чтобы он не разочаровался и не отказался от меня.
Мия решила остаться и понаблюдать за нашей тренировкой. Это тоже давит на меня. Я не хочу, чтобы моя новая подруга подумала, что я неудачница.
– Послушай, Лиса, – начинает Ричард и подходит ко мне. – Во-первых, возьми вот это. – Он протягивает мне новые резиновые наконечники для туфель.
– Ты не забыл, – шепотом вырывается из меня.
– Конечно, я же пообещал.
Я киваю, потому что не могу больше ничего сказать. У меня сжимается горло и начинает покалывать в носу.
О нет... мы не будем плакать, Лиса Маршалл. Это просто наконечники.
Мия, видимо, обладает каким-то шестым чувством или же просто отлично считывает мои эмоции, потому что не проходит и минуты, как она оказывается рядом с бутылкой воды.
– Во-вторых, – продолжает Ричард. – Ты идешь на физиопроцедуры, а еще мы будем заниматься лечебной физкультурой каждое утро. Твоя спина не в порядке. Тебе нужна помощь, – пылко ругается он, не давая мне вставить и слова. – У нас есть два месяца перед чемпионатом. Ты талантлива, схватываешь на лету, у тебя отличная техника, поэтому мы можем пожертвовать несколькими неделями, чтобы ты восстановилась.
Я открываю рот, хватая им воздух, а потом закрываю. Мысли беспорядочно мечутся в голове, пока Мия ласково поглаживает меня по спине. Никто никогда не прикасался ко мне вот так. Никто никогда не заботился о моей спине. Никто никогда не хотел заниматься со мной лечебной физкультурой каждое утро.
Это все слишком.
Это давит на мое глупое сердце.
– Спасибо, – чуть ли не задыхаюсь я, из последних сил сдерживая предательские слезы. – Но... мне нужно работать. Я обещала тебе.
Ричард сжимает мою трясущуюся руку. Хотя я даже не ощущала до этого момента дрожь.
– Все хорошо, Лиса. Твое здоровье важнее.
– Ричард прав. Мир не остановится, если ты подумаешь о себе, а не о других. – Поддерживает Мия, все еще успокаивая меня своими прикосновениями.
Я киваю, не отрывая взгляда от наших с Ричардом рук. Одинаковый цвет кожи, одинаковая форма ногтей. Слегка кривые указательные пальцы.
В детстве мне сказали, что это из-за того, что у меня было сломана рука и несколько пальцев из-за моего путешествия в канализации. Может быть, причина этого кривого указательного пальца в другом?
– Давай я возьму всех взрослых, а ты всех детей? Так, я хоть как-то смогу тебе помочь и все же выполнить свою работу.
Со старшими я чуть меньше устаю и могу придумать для них какой-нибудь другой формат занятий. С малышами все сложнее, их нужно обучать академическому и бальному танцу чуть ли не по учебнику. Там нет места импровизации и отдыху.
– Договорились. – Ричард улыбается, отпускает мою руку и начинает выключать колонки и свет. – Я заеду за тобой завтра и отвезу на физиопроцедуру в нашу больницу. Там старое оборудование, но отличные врачи. Все будет хорошо.
– Договорились, сейчас напишу тебе адрес... – начинаю я, но меня прерывает смех Мии и Ричарда.
– Я знаю, где ты живешь, Лиса.
– Точно, – усмехаюсь я. – Никакой интриги в этом вашем Флэйминге.
Мия подхватывает меня под руку и ведет к выходу.
– Но согласись, этот странный город нельзя не любить.
Соглашусь.
Ведь это единственное место на планете, где я, кажется, чувствую себя на своем месте.