Танцы на родной крови

Мы целый день так сидели, всё говорили и курили. Планы и занятия уходили на завтра, потому что сегодняшним сентябрьским днём светило солнце и милая Виктория нежилась в постели с Дамиано Давидом. Снова с ним и всё также голышом, и всё ещё девственница.

— Мы могли быть как Бонни и Клайд; грабили бы банки, были бы вечно в бегах, рассекали бы по штатам, катались на ворованных тачках и в хер бы не дули! — высказывалась Виктория, стоя по среди спальни Давида полностью оголённой в одной ковбойской шляпе, что не принадлежала  ей.

— Мне кажется, что ты всё очень сильно  романтизируешь. Это вечный адреналин, Виктория. — скептически отвечал он ей, но та всё равно продолжила,

— Я романтизирую даже тебя, иначе я бы считала тебя отвратительным, мерзким, хитрым, подлым, злым убийцей, а многие мои бывшие знакомые назвали бы тебя педофилом, - Виктория подползает ближе к нему и начинает говорить, а то и кричать детским и писклявым голосом, — Потому что я целуюсь и сплю с мужчиной старше меня, а должна быть с маленьким боссом! Это ведь не хорошо! Я — жертва!!!! Я ничего не понимаю! Ты меня совращаешь!

Приподнятая бровь, сияющие глаза, острые зубы, что прикусывают нижнюю губу, а уголки уст тянутся вверх в усмешке.

— Настолько я плох? — спрашивает он у неё и лёгкая усмешка сходит с его лица, появляется вина, недопонимание, приподнятая правая бровь и прикусанная нижняя губа.

— Нет. Они просто не были мной, а их сладенькие мальчики никогда не будут тобой. Они должны завидовать нам, пускай и ничего не знают.

Пауза и мёртвая тишина. Блондинка ложится в клубочек, как маленький котёночек и упирается в мужчину, после чего тот начинает сразу же гладить её.

— Иногда я жалею, что так сделала. Я чувствую себя изменщиком своей родины, семьи, своего дома.. Всего, что было со мной всю жизнь. Появилась в моей жизни Америка, полноценно появился ты.. Сначала, я думала, что так и должно быть, а потом поняла, что не права. Я предаю свою родину и семью. Я люблю Америку и.. — порыв эмоций прервался. Виктория холодно и отчаянно смотрит на него, так и не говоря заветных слов о любви, которой не было и не должно быть. Повисает молчание и нету больше никаких слов, что она могла сказать ему. Дамиано тяжело вздыхает и встаёт с постели, одевается и посматривает на неё, что лежит в его постели как нимфа.

— Ничего не говори. Не торопись. Подумай, Бэйби.

Он встаёт и уходит. Уходит в никуда, исчезает навсегда, пропадает с глаз Виктории, а мир становится похожим на одну чёрную тень, лишь одна жатвенная луна так и слепит голубые глаза. Обнажённая кричит:

— Куда?

Коленки в пыли, лакримы текут с её глаз по девственным щекам. Рука тянется, а в спине тысяча пуль. Спина прожигается пулей, а ночь такая светлая. Стук копыт лошадей и один лишь баритон громко говорит на лытани:

— Consentis, Servus Dei Victoria, ut capiaris a maledicto et odio tuo amatore?
Священная молитва на латыни и звучит голос одиннадцатилетней Виктории молвившей на итальянском, пока венчалась пара знакомых её родителей  храме Святой Марии.

— Бога нет. — говорит блондинка, выбегая с храма и падая со ступенек об     брусчатку. Лицо разбито об землю в кровь, половины мягких щёк как и не было. Колени кровоточат. Она молит о помощи, тянет руки, а ей их обрубают. Безумие.

Вновь стук копыт и видны ноги мужчины, что всё дальше отдаляется от неё в никуда. Дорога вела в неизвестное место, а спина так и кровоточила. Полное бездействие и мучения повторяются. Блондинка переворачивается на спину, после чего начинает жутко сильно рыдать, умолять его вернуться, задыхаться и истекать реками крови. Под ней образовалась целая лужа, а то и ванна и крови, а лицо её стало сине-бледным, как у покойницы. Слёзы её текли по мёртвой коже, а взгляд так и смотрел куда-то вверх. Просил помощи. Он замер и остался таким же отчаянным навеки.

Виктория умерала в тысячный раз, но всё также вновь рождалась на свет и в этот раз, по-настоящему.

Ярко светит солнце, холодный пот после сна и «Mr.Sandman» на проигрывателе. Дамиано слизывает слёзы с её щёк, целуя её их, прижимая девушку к себе. Виктория тяжело дышит и всё тот же страх охватывает её тело. Она дрожит, она плачет и находит утешение в самом родном человеке. И он говорит ей: «Тише, тише» и всё продолжает гладить. Виктория цепляется за него, как за родную маму, вовсе не хотя отпускать. Блондинка оставляет тысячи поцелуев на его лице, да и безразлично ей было хочет ли Давид этих поцелуев.

Рамки были сломлены. Зачем же их вновь выстраивать между ними? С самого начала всё и стало ясным. С самого начала было понятно, что эта история закончится плачебно. Нельзя сказать «люблю», да и эти слова и не созданы для них сейчас. Если не сейчас, то это не значит, что никогда.

С той ночи после грозового перевала, Виктория стала его любовницей, постыдным удовольствием, его малышкой и нимфеткой.

— Ты просто ангел, Виктория. — говорил он ей, пока та на стороне раздирала его спину в раны.

***

Вторая неделя здесь шла, а ничего вовсе и не менялось.

Райское место и благодать.

Этим сентябрьским вечером Дамиано Давид пригласил юную Де Анджелис на променад. Непорочная рисовала стрелки, оставляя следы от подводки на глазах, а после рисовала карандашом контур для нежно розовой помады с оттенком коричневого цвета. Не долго музыка играла, как нервозность разрушила планы. От чего она и начала пинать стол и рыдать, размазывать макияж, а после и вовсе стереть его. Она зла и отчаянна. Его малышка слишком напугана. Тревожность, страх и гнев. Резко и внезапно, также злостно, Виктория берёт и сбрасывает всё со стола в порыве своих импульсов. Зеркало бьётся на мелкие кусочки об холодный пол и наконец-то, полегчало.  Больше нет у неё ничего, да и не нужно было.

Голубые джинсы, белая рубашка и заплаканные глаза, ведь это всё что нужно для образа будущей девочки, что будет играться с психоделиками как травка. Страшный сон и приглушённый страх перед Давидом, словно перед Богом. Бросив всё, она и бежит из замкнутого пространства к месту встречи, в самый низ холма, где они встретились первый второй раз и встретятся вновь. Место, где их свела судьба вновь, где завяли отвратительные тревожные жёлтые цветы и где они встретятся сегодня этим вечером. Ровно в семь вечера, сквозь мамонтовые деревья и ели бежала блондинка, а волосы её развивал порывистый и одновременно лёгкий, свежий, осенний воздух. Лучи солнца пробиваются сквозь темноту и видит Виктория в сумерках Дамиано, стоящего рядом со своим старшим братом Якопо. По лицу старшего было видно, что он недоволен, но был обязан помочь брату.

— Привет, арбузик! — восклицал первым Якопо, махая ей рукой, от чего блондинка улыбнулась ему.

— Здравствуй, Бэйби. — говорил Дамиано, обнимая свою малышку, оставляя короткие поцелуи на её лбу. Нет, малыш. Виктория видела взгляд Якопо, падающий на них двоих и потому, возможно она и вцепилась в его губы, как в кусок мяса и вылизывала их, как его сердце. Нимфоманка.

Мужчина же сам поддаётся этим поцелуям, держит её в объятиях и на моменте поцелуя, когда всё стало мутно и волнующе, мозг размокал и стала земля более ватной под ногами, то он оттолкнул чёртову блондинку от себя в сторону.

— Паршивка, — говорил он, улыбаясь и вытирая свои губы после её поцелуев.

Секунда и девушка толкает его в сторону,— Гадёныш, — и отводит взгляд в сторону на его братца, тогда уже спрашивает:

— Куда же мы втроём путь держим?

— Не втроём, а вдвоём. — отрицает младший.

— Я поеду с твоим братом, Дамиано?

— Конечно со мной, а он, ущербный, поедет в багажнике. — поддакивал Якопо девушке, подначивая своего братца.

— Завалитесь оба со своими тупыми шуточками, а ты, малолетка, садись в машину. — давал наставления Дамиано, открывая правую переднюю дверь машины.

— Так уж и быть. Папа.

Послушно с смазливым выражением лица, Виктория уселась в автомобиль, а вслед за ней и Дамиано уселся в машину.

Вновь та трасса, что вела вечно вверх. Скучающих тревожных лилий нет в её руках. Ладони полны пустоты. Молчание и нависшая меланхоличная интрига, что навевала Виктории знакомую летнюю грусть.

— И куда же мы едим?

— Увидишь. — отвечал курящий, вновь же свои "Parliament" и смотрящий прямо, даже не пытаясь бросить свой взгляд на неё. Включено радио, где играет «Big Girls Don't Cry», что стала песней Лета'63.  Всё ещё они мчатся по трассе, но на одном из поворотов между кукурузным полем и лесополосой сворачивают в лесополосу, уже проезжая по сухой земле сквозь мамонтовые деревья и сосны, подъезжая к месту, где открывался вид на высоченные горы. Небольшая лужайка, возле которой было небольшое озеро. Красоту разбила лишь родительская интонация голоса Дамиано:

— Зачем нужно было устраивать то шоу с поцелуями, Виктория?

Непорочная прикусывает нижнюю губу, смотрит на него и отвечает, касаясь его плеча:

— Я хочу, чтоб он знал, что мы с тобой почти вместе.

Машина остановилась и они оба молчат, сидя в машине. Солнце пробивается сквозь деревья и падает им на лица. Тишина в авто и пение птиц в лесу.

Молчание стало слишком символичным в их общении. Это были сплошные незаданные вопросы, которые они могли сказать прямо сейчас друг другу, но почему-то молчали. Малозначительный вопрос так и разбивает это вдребезги:

— Мы же вместе, Дамиано?

— Да, Бэйби. Выходи. — скомандовал он.

Тот тяжело вздыхает и та выходит из машины, захлопывая за собой дверь.

Девушка ступает к лужайке и восхищается видом, пытаясь не уловить безумие от солнца, что слепило необыкновенным розовым закатом. Это было солнце, что скоро погаснет и затмит его кровопролитная яркая луна, жёлтая и круглая как солнце, жатвенная и любовная.

— Нравится? — спрашивает он у неё стоя сзади.

— Да. Здесь очень красиво... как и во всей Америке.

— Правда? Ты бывала во всех штатах?

Интонация голоса изменилась. Дамиано петляет вокруг неё и смотрит в затылок, то на её спину, то совсем опуская замышляющий взгляд вниз.

Приподнятая бровь Виктории и Дамиано всё окружает её своими удушливыми объятиями. Коварный, лукавый, по-предательски хитрый взгляд Дамиано лежал на игривых глазах Виктории и припухлых, распахнутых губах. Соблазнительная нимфетка молчала, так и отслеживая момент, когда лев ухватится за бедро невинного ягнёнка. Кошачьи глаза так и слепили Викторию, в них она могла раствориться и сейчас же отдаться ему, стать покорной, но всё ещё держит планку и вовсе не ползёт вниз. Паршивая девчонка может, так и хочет стать паршивой, отставить одиночество и непорочность. Отчаянная Виктория перетворювалась в свою теневую сторону, что порождала невинного ангела в невинном тельце с такими же невинными глазами. Солнце скрывается за горой и затухает свет на горизонте восточной части США. Теперь эту часть  планеты освещают остатки лучей солнца и полнолуния, что совсем скоро взойдёт над зелёным и мрачным лесом, где почти каждое дерево покрыто мхом.

Блондинка делает всего лишь несколько шагов назад от Давида, как упирается задом об огромный скалистый булыжник.

— Малышка, что случилось?

Дамиано больно был чувствителен на людской страх, а Викторию прочувствовать было уж очень легко.

Но не сегодня.

Де Анджелис улыбается и расстёгивает свою белую рубашку, взгляд не отводя от него. Слов не нужно и без него распахнулись глаза на желания обоих. Жадные поцелуи не на губах, а на груди. Дамиано выедает и вылизывает её ореолы, что ему казались одними из самых привлекательных, что он видел за все свои двадцать восемь лет. Одежда Виктории лежит разбросанная, вот вновь она и голая. Непорочная, нежная, сладкая, лёгкая, с широкими бёдрами и маленькой грудью, ангельскими глазами и невинным взглядом, меняющиеся как ветер; то тихая, милая и стеснительная, то совсем неугомонная, сносящая всё на своём пути, страстная и мстительная.

Кем же она была сейчас? Знать только одному Богу, да и ему не добраться до истины.

Обнажённое тело сразу было охвачено возбуждением и плоть удовлетворялась. Дамиано был озадачен «неопытной» и девственной Викторией, что он удовлетворял правой рукой, пока левой пытался расстегнуть ремень и сделать это как можно быстрее.

— Ты когда-нибудь трахался с девственницей?

Пальцы Дамиано опробуют войти в девушку, от чего та и начинает слегка подвывать и мычать, сморщив лоб и изогнув брови.

— Почти. С тобой.

Движения становятся более ощутимыми и более приятными для юной девы, от чего и нарастал оргазм и ей становилось лучше и лучше, когда он двигался внутри неё своими двумя пальцами. Он целует её и выходит, ничего не спрашивая и делая сейчас это всё молча. Дамиано хватает её за бедра, положив руки на зад, сжимая его и оставляя плевок слюней на её плоть. Слюна катится вниз, всё ниже и ниже, в самом конце западая прямо во влагалище блондинки. По коже Виктории так и пошли тысячи точек, соски окрепли и тело захотело ещё больше. Нервозность стала нетерпением от чего и плевок с пощёчиной оказался на лице Дамиано, как и громкий крик прозвучал в глушь:

— Твою мать, я хочу тебя! Трахни меня! Трахни меня!

Отцовская пощёчина и плевок на грудь, как тот тут же поднимает одну из её ног и сразу же входит в неё. Затмевает весь мир. Огнём обновляется природа вся.  Рвётся стон с уст Виктории. Момент X в сотый раз, только теперь по-настоящему. Он падает на неё и та ухватывается за его шею, так и не хотя спросить ещё что-нибудь. Блондинка заткнулась, всего-лишь стонет ему в губы и закрывает глазки в «отцовских объятиях». Виновность повисает на душе Виктории, также само и распутность и та шкура, что всегда хотела продаться ему.

Де Анджелис продалась ему, пускай ещё и не полностью, но своё тело она даровала именно ему и он мог сделать с ним что вздумается, ведь Виктория его  малышка с Пятой Авеню. Ничья больше и всегда была его малышкой, пускай и сносила его с ног и сбила с пути. Так и не было понятно, в серьёз ли эти действия или это чудовищная и жертвенная игра в которую они оба играют.

Она всё обсасывает его губы, а он покорно их отдаёт на французские поцелуи с языком, пускай и таким любовникам запрещены подобные поцелуи. Ничего не волнует.

Дамиано всё долбит её, пока её ноги дрожат и подкашиваются, не чувствуя земли под ногами, отпуская её и отправляясь в невесомость. Голова у Виктории отлетела рядом с ним ещё тогда, но сейчас отлетает вместе со всем телом. Нимфоманка так и вылизывала его душу, избавляя от всех грехов, забирая их всех на себя — Марию на кресте, с руками, что были прибитыми тремя гвоздями и сжаты двумя руками Дамиано.

Грешные души; одна из которых молилась по утрам, а вечером нарушала все семь смертных грехов; другой же походил на самого дьявола и совращал свою суицидальную блондиночку на все семь смертных грехов.

Ветер вновь дует и обдувает обнажённые тела с грешными душами, как с первой второй встречи.

Они даже не пьяны, а одурманены друг другом, так и вкушая друг друга. Персональный Иисус Христос и всё те же святые образы любых Марий, что были в двух заветах, да и в разных религиях. Да им наплевать было!

Солнце полноценно зашло и наступила ночь, вот они и молчат.

Молчат о своих тайнах, что и были написаны на лицах, что они и знали о друг друге уже давно. Она больше не сможет соврать и перестать вспоминать  о нём. Объяснений этому нет.

Вода стекает по ним и они оба кончают, пускай и тот делает это ей на живот, а та кончает на холодный камень, изгибается как кошка и вновь раздирает его спину в кровь, оставляя порезы, раны, как бы оставляя роспись о себе на теле мужчины. Дамиано скулит от боли, уползая вниз головой к её порочной плоти после таких радостей их плотей. 

Он обтирается об неё щеками, губами, лбом, орлиным носом, даже касаясь языком и теряя субординацию перед ней. Давид смотрит на неё пьяным взглядом, как провинившийся котёнок, упираясь ей в вагину лицом.

— Ты такой хороший учитель.. — произносит Виктории и уползает от него, упираясь стопами ему в лоб.

— А ты такая хорошая... девочка.

Дамиано целует её ноги и Виктория сразу же убирает их от него, спрашивая своим же сценическим голосом:

— А твоя жена знает об этом?

— О чём?

— О том, что ты спишь с малолеткой?

— Ну во-первых, она мне не жена. Она гражданская жена. Мы с ней жили вместе, спали вместе, курили вместе, трахались, пили и делали свои дела вместе. Мой ответ — нет. Она ничего не знает. И не должна знать.

— Значит, я — твоя новая «гражданская жена» ? — спрашивает она его, на что в ответ получает усмешку и ответ:

— Ещё не доросла, маленькая. Молоко на губах не обсохло.

Виктория молчит, пока тот натягивает брюки. Она не собирается одеваться, так и сидит вся голая, смотрит на него с кислым лицом и машет туда-сюда ножками.

— А я думала, что я нравлюсь тебе. — могла бы сказать сейчас Виктория, но молчит, стиснув язык за зубами и поглядывает на него в полумраке.

Холодное молчание и что-то выедает ей душу, разбирает сердце по частям и наступает вечная пустота. Сдержала Виктория давние предательские чувства, но такие искренние. Любовь или не любовь было решать кому-то другому, но это было то чувство, когда ты теряешь контроль. Это было искушением. В сердце начинал царить дьявол и он порождал все рамки и тайны. Они погибали. Погибали вместе с ней. Потому и с ним рождалось не то, что было с самого начала, а что-то совсем другое, что жило внутри Виктории. Это была та Виктория, которой она хотела видеть себя. Это была Виктория, которая ничего не боится.

Потому она и молчала.

Потому и могла молчать.

— Как хорошо, что ты научилась молчать.

— Не научилась. — отталкивает она его.

— Тогда расскажи мне что-нибудь.

Хлопает она ресницами, смотрит голубыми глазами и пытается вспомнить  хоть одну историю несвязанную с ним, но на голову приходить лишь он, секс и религия. Потому и это всё срослось в единое и целое.

— Когда мне было восемь или только должно было исполниться девять лет, я была помешана на религии и её изучении, заповедях и «правильной жизни». Может, в этом и была истина. Тогда всё было в моей жизни хорошо, либо я не помню всего ужаса. В девять с половиной лет, я помешалась на мастурбации и чувствовала себя виноватой после каждого просмотра папиной плёночной кассеты с различным видом порнографии. Когда мне было четырнадцать, после встречи с тобой в пятьдесят девятом, я каждый день ходила в Нотр-Дам и молилась. Мы жили тогда в Париже и ты это знаешь... И тогда...в один из своих злополучных дней рождений, — и слёзы накатываются на её глазах, — не помню, мне было тринадцать или четырнадцать, но я помню как мой отец чуть не перепутал меня с его любовницей. И помню, как я сбежала на вечернюю службу в Собор в порванном платье. В тот вечер, я проткнула ему руку ножом. Кровь кровоточила так сильно, что всё было залито кровью. Весь дом.. Всё мое платье было в родной крови. Я так устала там от такой жизни. Мне так стало хорошо в США... — глохнет звук и шепчет она, дрожит и рыдает, — с тобой.. Я не хотела ехать сюда. Когда я ехала сюда.. — и Дамиано вытирает её слёзы.

— Моя малышка, не плачь, не плачь.. Умоляю тебя, Бэйби. Не добивай себя этими воспоминаниями. Я всё знаю, Виктория. Не говори о плохом. Я всё понял, малышка. Тише.

«Я всё знаю, Виктория» — даёт надежду

он ей вновь и спрашивает она у него, всё также плачуще:

— Зачем ты мне даёшь надежду?

— Я сам даю её себе и у тебя, Виктория, надежда быть должна.

— Может быть у тебя и есть возможность на спасение, но я тебя уверяю — ты потеряешь её, если пойдёшь по одному пути со мной. Потому что я давно её потеряла. Мне дали тысячу обещаний, но не одно из них не стало реальным. Я давно могла быть свободной, жить обычную жизнь, быть обычным подростком, а не в тайне заниматься любовью с врагами где-то в глуши леса в Северной Каролине. Я даже не знаю кто мой враг, но догадываюсь. Я сама себе враг, от того и страдаю, Дамиано. Не мучай меня. Избавь меня от этих мук. Не мучай ни меня, ни себя, ни совесть. Не ври самому себе. Убей меня.

Убей меня. — дублируется в мыслях у друг друга.

Жертвенная Виктория смотрит на него со скорбящим взглядом и глазами, что были наполнены лакримами. Тревожность нарастает, ведь Дамиано отдаляется от неё, идёт к машине, а после возвращается с ружьём в руках. И всё он ближе и ближе к ней вновь, уже рядом и в притык, упирается в неё, как и ружьё в затылок. Сглатывает Виктория слюну и тихо плачет. Всё смотрит и смотрит на него, да и слова не молвит. Чудится ей, что страшно умирать во второй раз, только душа давно была мертва. Умрёт она с рук любимого её.

Терзает душу интрига, да и всё уста её обсохшие, а слёзы ещё хлещут по щекам. Громкий рёв даёт по ушам и кажется ей, что оглохла, но в губы вцепляется вражеский любовник.

В глазах не мутнеет, слёзы не льются, сердце всё ещё бьётся и всё ещё целует её губы Дамиано.

И всё-таки, Виктория жива. Выстрел не в голову, а в пустоту. Молчание, язык и все слова — всё стиснуто за зубами. Сердце не обманешь, целует он её ласково, прижимая её к себе как родную дочь. Малышка сбила его с ног и красавица убила в нём чудовище. Цветы были лучше пуль. Урок усвоен, этап пройден и сама Виктория обсасывает его губы. Растворяется, погибает и рождается вновь. Как ребёнок хватается и цепляется за него, лишь бы не потерять своего родителя. Всё также пошло трётся об него и всё также в желании переспать с ним вновь, полюбиться с ним, соприкоснуться к его губам первой, а главное, что с языком.

И вновь оба мокрые, и вновь Виктория на нём, только ласки стали чересчур серьёзные, как и прикосновения, как и чувства. Сердце пылает, руки на бёдрах, порывы дикого ветра, юное тело извивается, волосы развиваются, соски твердеют, по коже идёт следующая сотня мурашек и девушка изводиться на своём первом мужчине. Тело дрожит, ноги немеют, руки хватаются за тело любовника и юная дева кончает, пытаясь удержать момент.

Выгибается как кошка и присасывается губами к его губам, целуя его в засос и больше не отрываясь от него ни на секунду!

Сходят его уста вниз и лижут грудь, одновременно вылизывая душу. Раны. Укусы, порезы, царапины и всё увечье, что они нанесли друг другу так и не заканчивалось на начатом. Дамиано, как покорный слуга, поддаётся её ласкам и желаниям, пускай она и вскрывает ему вены ногтями, сжимая обе руки над его головой. Всё долбятся они, кончают и изводятся, но большее удовольствие они получают при доставлении боли друг другу. При луне им не было сейчас покоя, потому и слизывают кровь друг друга.

Шабаш и жертвоприношение.

Глаза её меняли взгляд. Только сейчас, ружьё его было перед затылком девичьим и взгляд был её невинным, нежным и столь ангельским, а после анархия чистым его видом; дьявольский взгляд, мутные и опьяневшие глаза.

Не понять хитрости ласковых очей обоих, но сколько же ещё боли испытают они?

Падает Виктория рядом с ним и смотрит на звёздное небо, да на полнолунию.

Рождённые они своими родителями, чтобы умереть.

И умрут.

— Я боюсь, что когда-то проснусь, а тебя не будет рядом. Я боюсь, что когда-нибудь приду к тебе, а мне никто не откроет... что я зайду, а дом будет пустым. Ни кота, ни автомата, ни тебя. Ни нашей тайны, ни нашего романа. Ни меня. И... — медлит она, — Как ты помнишь, мне приснился сон. Мне приснился очень странный и страшный сон. Мне показалось, что всё было как в реальности. Сначала, я была с тобой. Ты был очень печален, пока я была вся одушевлённая. Потом ты ушёл. Ушёл настолько далеко, что весь мир поглотился в темноту и эта темнота уничтожила меня моими же страхами. Мне кажется, что я одержима своими же страстями. Мне тревожно.

Дамиано прижимает Бэйби к себе и молчит. Он тяжело вздыхает, ищет ответ у себя в голове, но в голову лезет обычная ложь, что всегда он говорил своей жене.

— Бэйби, Бэйби.. — бормочет он себе под нос, — Наслаждайся моментом, что есть у тебя и не бери это в голову. Что-то хорошее заканчивается, следом за этим начинается плохое, а после плохого что-то хорошее. Это колесо фортуны и его не остановить. Пойми, малышка, жизнь продолжиться у тебя и без меня.
Виктория молчит и переводит взгляд на него.
На уме только одно: «Лишь бы это никогда не заканчивалось»
Касается она его губ, охватывает их своими и закидывает ножку на него, перелезая на него.
Поцелуй как удар, лабзает и кусает его. Ненавидит и любит, сходит с ума, бьёт и производит на свет тысячи эмоций за одну ночь.
— Дамиано? — вопросительно произносит его имя Виктория, смотрит на него и давит лыбу.

— Что, Виктория?

— Дамиано... — повторяет она его имя, только теперь шаловливо и шёпотом..

— Что, Виктория?..

— А ты, Дамиано, мне..

— Что я тебе?

— Я?

Дамиано цокает языком и накрывает лицо девушки рукой, отталкивая её от себя.

— Дамианооо... — зазывает его малышка.

— Я тебя не знаю, паршивка.

— Тогда откуда ты знаешь, что я паршивка? Маленький Босс доложил или Гортензия так сказала?

— Заткнись, — толкает он её и та падает на землю с объятий его тела. Виктории нравилось видеть то, как он нервничает,  а потом присасывается к её половым губам. Она — садистка и мазохистка одновременно. Ей приятно делать больно другим и приятно причинять боль самой себе от других, в особенности от рук её любовника.

— Дамиано, а когда мы поедим домой?

— Это то, что ты хотела спросить?

— Вопросом на вопрос не отвечают, но так уж и быть. Мой ответ — нет.

— Я тебе вроде-бы сказал, что молоко на губах у тебя не обсохло, а ты дерзишь мне?

— Тебе не надоело воспитывать меня? Я не принадлежу тебе. Я даже не твоя девушка и не кандидатура на неё. Ты так всех своих подруг строишь?

Виктория нервно возмущается, а тот поглядывает он на неё исподлобья и спокойно говорит:

— Нет. Забудь, Бэйби. Собирайся.

— Ты делаешь мне больно своими словами, но я прощаю тебя. — удаляется она в сторону, по прямой к шмоткам, натягивает их всех на себя и уходит в глубь леса к машине, где уже и за рулём сидел Дамиано с сигаретой во рту.

Садиться Виктория на заднее сидение и машина трогается. Стучат одни тонкие ветки по крыше автомобиля, да играет радио с песней о несказанной любви. Тишина и похоже, скоро пойдёт дождь. Первый поцелуй и первый секс. Последующие разы всего этого запомнятся совсем-совсем не такими, какими были сейчас.

— Виктория, я не хочу делать тебе больно. Совсем не хочу, чтобы тебе было неприятно. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. — вздыхает он, смотря через автомобильное зеркальце на Викторию, что уже сморщила лоб, — Я уезжаю в Даллас на пару дней. Можешь делать, что хочешь. Мы с Якопо уедем, ведь там наш ещё один американский «дом». У нас появились дела.

— Ты едешь к своей жене, чтобы и там посеять своё семя? Сначала Гортензия, потом я...А теперь она. Чем я хуже?

— Бред. Ты глупенькая, Бэйби.

— А что? Едешь кого-то убивать?

Дамиано усмехается, пока та протягивает свои ноги к нему, обвивая стопами его шею и всё долбит его пяткой по плечам.

— Почти...

— Ах, да! — воскликнула она, — Ты же консильери! Такие руки не марают!

— Откуда ты знаешь мою должность? — спрашивает он, положив свои глаза на блондинку, что дёргала ножкой в ритм музыки.

— Я — Виктория Де Анджелис, паршивка и твоя шлюха. Я самая настоящая шлюха, потому что не сдержала обещаний своей семьи. Неверная, отданная основному инстинкту, что нарушила главное правило — не целовать тебя в губы. Что уж говорить о сексе с тобой? Ты сам знаешь, но зачем-то спрашиваешь. Знаю как и ты. С оттуда же. Я не хочу врать и держать эту тайну в себе.