11
– Таня, где Байдин?
Тяжело вздыхаю, расстегивая шубу. За мной дверь только что захлопнулась, а уже заваливают глупыми вопросами.
Людмила недовольно притоптывает высоким каблуком, каждый стук которого словно гвоздь вбивается в мозг. На улице гололед, ветер и мороз, а на брюнетке шпильки и короткое красное платье. Как только задницу не отморозила или цистит не заработала.
– Судя по тому, что время приближается к обеду, – отвечаю устало, убирая верхнюю одежду в шкаф и запихивая туда же дорожную сумку, – возможно, он вылетает из Краснодара.
– Но мне срочно нужно подписать...
– Люда, – перебиваю коллегу, – честное слово, я не прячу его в сумке. Поищи зама.
Обхожу, недовольно фыркнувшую женщину, и бреду в нашу импровизированную кухню. Сначала кофе, желательно ведро, – потом текучка.
– Мужика тебе надо, а то злая ходишь, бросаешься на всех.
Люда приземляет эффектный зад на стул напротив, доставая свою чашку. Знала бы она, что злая я именно потому, что из-за мужика поспала только в самолете и только пару часов.
Мысленно умоляю кофемашину побыстрее выдать мне живительного зелья, иначе выдержать Людкин треп не смогу. Жаль в кабинете нас сидят всего двое.
Здесь в Сургуте в административном офисе вообще штат небольшой. Зато на заводах-производителях оборудования и деталей для нефтегазопромысловых отраслей, как в муравейнике. Туда мне периодически приходится мотаться в командировки вместо Валенка или его зама.
Зачем я вообще сегодня приперлась в офис, ведь Байдин ясно дал понять, что уволит. Наверное, оттягиваю момент встречи с Сомовыми.
Сжимаю горячую чашку в руках и досадливо морщусь. Мне нравится эта работа, но не нравится, что на меня навешивают чужие обязанности, особенно при помощи шантажа. Но с этим я в какой-то степени смирилась. И коллектив у нас приятный. Даже Люда, не смотря на ее постоянную болтовню. Не хочу, чтобы ко всем предстоящим неприятностям прибавились еще и поиски работы.
Согревшись и повысив уровень бодрости, решительно поднимаюсь. Хватит наматывать носовые выделения на кулак, пора заняться делом. Сажусь за свой компьютер, но не работать, а помониторить риэлтерские сайты. Съемные квартиры оставляю на крайний вариант и сразу просматриваю, что продается.
С первого дня, как получила здесь работу, я откладывала с каждой зарплаты и премии, потому что очень хотела сдать на права и купить машину. Сумма накопилась небольшая, всего тысяч двести. Но пару лет назад у дедушки умерла сестра и оставила ему большой добротный дом. Сначала я думала, что дед с бабушкой передут туда: дом хороший, двухэтажный, со всеми коммуникациями, но они наотрез отказались. Во-первых, далеко от родного поселка, а значит от мамы и еще дальше от меня. А во-вторых, тетка и ее муж подворовывали, и принципиальный Василий Казанцев не желал жить в доме, построенном на награбленное. После долгих споров и продажи наследства, дед разделил деньги между мной и Аленой, не слушая никакие наши возражения. Леше я об этом не рассказывала, иначе деньги исчезли быстрее, чем я успела назвать сумму.
Расстроенно качаю головой и опускаю лицо в ладони. Наверное, очень глубоко в душе, я всегда знала, что с Сомовым у нас не получится крепкой ячейки общества. Иначе рассказала бы и о наследстве, и о том, что откладываю на свою мечту. Но я почему-то сразу решила, что это не его дело и промолчала. Одно из моих лучших решений.
– Танюх, ты в порядке? – окликает меня Люда, выглядывая из-за своего монитора. – Ты какая-то странная сегодня. То смотришь остекленевшими глазами, то вздыхаешь грустно.
– Все нормально, Люд. Просто устала.
– Слушай, – она приподнимается на локтях, придвигаясь ближе, – а может рванешь сегодня со мной в какой-нибудь бар? Отдохнешь, расслабишься, найдешь себе грелку на ночь.
– Извини, но я правда очень устала. Давай в следующий раз.
Люда пожимает плечом и всем своим видом показывает, что я дура. Ну не рассказывать же ей, что прошлой ночью меня не только согрели, но и отжарили хорошенько. До сих пор все тело ноет, и воспоминания терзают душу. Когда разведусь буду утешаться ими. Не уверена, что смогу забыть этого несносного, наглого мужчину. Влад оставил слишком глубокий и яркий след в моем сердце.
Встряхиваю головой, не позволяя себе углубиться в воспоминания. Пора дать себе установку и повторять как мантру, что я его больше никогда не увижу и не углубляться в мечты о его внезапном появлении на моем пороге, как Ричард Гир перед Джулией Робертс в «Красотке».
Вытаскиваю первую попавшуюся папку из стопки и говорю Люде, что нужно срочно-пресрочно отнести ее к юристу. Она смотрит не меня скептически, но главное не пристает с вопросами.
Стучу и заглядываю в соседний кабинет, где наш юрист Катя, вальяжно откинувшись в кресле, разговаривает по телефону и жестом показывает, чтобы я проходила к отдельному столу с чайником. Думаю, дополнительная порция кофеина не повредит, для меня разговор будет не из приятных.
Хорошо Кате одной в кабинете. Тихо, спокойно, если соскучится по общению – забежит к нам. Я же наоборот иногда у нее прячусь. Сижу в уголочке с чашкой кофе и тихо просматриваю отчеты.
Насыпаю в чашки растворимую бурду, которую маркетологи гордо именуют кофе, добавляю сахар и кипяток. Нам-то в кабинет кофемашину Байдин заказал, потому что пить растворимый большому начальнику не положено.
Положено-покладено. Думать об этом тошно. Что Сомов, что шеф наградили себя каким-то статусом и старательно его поддерживают, не прикладывая собственных сил, стоя в тени своих отцов, и чуть что прячутся за их спинами.
Разговор с Катей выходит коротким. Юрист она превосходный, но в бракоразводном деле – полный профан, что меня очень расстраивает. Я надеялась, вернуться домой, имея аргументы в свою пользу. Во мне теплится надежда, что Сомовы не смогут оставить меня на улице с голым задом. С их связями такой исход вполне возможен. Я-то выкручусь. Но не могу просто забыть о куче денег, потраченных на квартиру, которая мне даже не нравится. Возможно, для Сомовых это копейки, но я не дочь миллионера, не жена и даже не любовница.
Катя, заметив мое удрученное состояние, созванивается с бывшим одногруппником – специалистом по разводам. Я чуть ли не подпрыгиваю на стуле, пока женщина с ним общается. Хоть бы он смог найти свободное время. Молюсь, чтобы был шанс продолжить крепко стоять на ногах, не считать каждый рубль, планируя дальнейшую жизнь. Я так жила и больше не хочу.
– Значит так, звезда моя, – говорит Катя, откладывая телефон в сторону, – через час у Антона встреча с клиентом в ресторане. Если подъедешь через два и успеешь его там застать, он тебя бесплатно проконсультирует. Понадобится его дальнейшая помощь, об оплате договоритесь.
– Катюша, лапочка, спасибо тебе огромное, – с восторгом смотрю на женщину, не зная как в полной мере выразить мою благодарность.
– Беги уже. Координаты сейчас перешлю.
В этот момент Катин телефон пиликает входящим сообщением, а я, расцеловав ее в обе щеки, покидаю кабинет.
– Люд, я ухожу на остаток дня, – сообщаю коллеге, вызывая такси.
– А Байдин? – брюнетка недоуменно хлопает длинными ресницами, наблюдая, как я спешно натягиваю полушубок.
– Его здесь нет.
– Не боишься получить нагоняй, если он узнает.
– Не скажешь – не узнает.
По скрещенным Людкиным рукам и недовольному взгляду, понимаю, что шеф не только будет поставлен в известность, но и получит причины моего ухода.
Но об этом я подумаю завтра. Сейчас важнее успеть на встречу с Катиным другом.
Уставшая, но довольная, выхожу из маршрутки у своего дома, возможно, бывшего. Встреча с юристом прошла продуктивно, но пока что в голове сумбур, потому что Антон Кириллович Симонов говорил быстро и сыпал юридическими терминами, но обещал еще одну бесплатную консультацию уже в его офисе, когда будет больше времени.
Единственное, что я четко уяснила, что бомжом я не останусь и это несказанно радует.
Поправляю воротник куцего полушубка, замерзшими пальцами, пытаясь закрыться от пронизывающего ветра. Руки онемели не только от холода, но и от волнения. Через каких-то пять минут я лицом к лицу столкнусь с Сомовым, и не могу представить, как пройдет встреча. Вряд ли есть хоть мизерный шанс, что Леша послушался и свалил к своей прос... пассии.
С минуту стою перед знакомой дверью, стараясь успокоить бешенный стук сердца и расшалившиеся нервы. Несколько раз сжимаю руки в кулаки и решительно вставляю ключ, щелкаю замком и как осужденный на эшафот шагаю за порог.
Первое, что бросается в глаза, свет на кухне и три чемодана дальше по коридору. Неужели, у Сомова проснулась совесть, и он собрал свои вещи? Верится с таким трудом, что я издаю нервный смешок.
– Явилась, дрянь, – слышу полный презрения ненавистный мне голос.
– Здравствуйте, Антонина Львовна, – стараюсь говорить вежливо, но истерика отпустила не полностью, и в голосе проскальзывает насмешка.
Лицо женщины багровеет, она делает шаг ко мне, выплевывая в лицо каждое слово:
– Твои монатки я собрала, – она кивает головой на чемоданы, – убирайся отсюда, шваль безродная.
В данный момент Антонина напоминает мне английского бульдога с обвислым лицом и трясущимися щеками, только не рычит, а шипит как гадюка.
Никогда не любила этих несуразных собак. Кривые ножки, широкое тело, большая голова и насморк, из-за которого они хрюкают и раздувают из носа пузыри. Невольно морщусь от картинок в голове.
Молча, снимаю обувь, обхожу грузную женщину и, схватив один из чемоданов, качу его в спальню. Когда возвращаюсь и тянусь ко второму, Антонина будто очухивается ото сна.
– Куда прешься, дрянь?! – орет Мегера и хватает за рукав полушубка, дергая в противоположную сторону. – Я сказала – на выход!
Выдергиваю руку, припоминая слова Антона Кирилловича, и холодно произношу:
– Если вы сейчас же не уберетесь из моей квартиры, я вызову полицию.
Блефую. Я, конечно, могу позвонить, и, возможно, они приедут на бытовую ссору, но Антонине сделать ничего не смогут. Свекровь как-никак. В лучшем случае попросят уехать.
Сомову начинает трясти от гнева и квартиру оглашает ее противный крик хуже, чем несмолкающая сигнализация в четыре утра. Оскорбления сыплются как из рога изобилия, и мне хочется помыть уши с мылом. Такие витиеватые выражения, что пару я, пожалуй, запомню.
Может она слесарем или сантехником в молодости работала?
Через минуту мотоизвержения в прихожую выбегает Леша. Он бросает испуганный взгляд на свою мать, злобный на меня, но влезать не решается.
Трус, слюнтяй, тряпка. И как я раньше закрывала на это глаза. Вот уж правду говорят: любовь зла...
Следом твердой походкой в кухонном проеме появляется Николай Семенович. Единственный представитель славного семейства Сомовых, которого я искренне уважаю за его твердый и справедливый характер. Жаль, что он полностью доверил воспитание сына жене.
– Антонина, – громогласно и строго произносит он.
От такого тона мне самой хочется вытянуться по стойке «смирно», не говоря уже о членах его семьи. Мегера поджимает губы, всем своим видом показывая, что это не конец. Леша втягивает голову в плечи.
– Таня, пройди, пожалуйста, на кухню, – с холодной вежливостью просит Николай, – все остальные подождите в гостиной.
Раздав указания, мужчина разворачивается и уходит, ожидая, когда я последую за ним. Не вижу смысла, ослушиваться его. Сомов-старший – единственны с кем я могу поговорить без скандалов и истерик и разрешить непростую ситуацию.
Открываю шкаф, чтобы убрать верхнюю одежду, и взгляд падает на дорогую шубу. Ту самую, о которой я мечтала и которая принадлежит любовнице. В это момент мимо меня протискивается блондинка и скрывается в гостиной следом за Антониной, так и не подняв на меня глаза.
Провожаю дружную семейку взглядом и понимаю, что ничего не чувствую: ни любви, ни злости, ни призрения. Даже обида утихла. Только желание избавиться от этих людей побыстрее и никогда больше не видеть.
Застываю в дверях кухни, не веря собственным глазам. Не моргая, слежу, как Николай Семенович накрывает на стол, режет хлеб, достает приборы.
– Чего соляной столб изображаешь, Таня. За стол садись.
Очередной приказ, но в голосе холодного строгого бизнесмена проскальзывают теплые отеческие нотки. Возможно, я все это выдумала, неосознанно ища союзника в его лице.
Автоматически опускаюсь на стул, и передо мной возникает большая тарелка борща со сметаной. От дурманящего запаха сводит желудок и рот наполняется слюной. Вспоминаю, что в последний раз полноценно ела вчера.
Хватаюсь за ложку, с вожделением глядя на горячую еду, и опускаю ее обратно.
– Кто готовил? – спрашиваю тихо.
Ответ очевиден: либо свекровь, либо любовница. Подачки ни одной из этих женщин мне не нужны. Демонстративно отодвигаю от себя тарелку и встаю, чтобы вскипятить чайник.
– Татьян, – строго окликает мужчина, – не будь ребенком и поешь нормально.
От его тона я каменею, но не поворачиваюсь.
– Боюсь услуги повара мне не по карману.
Не спрашивая, готовлю две чашки душистого напитка, достаю остатки конфет, которые покупала перед командировкой и сажусь, приготовившись к диалогу. Мужчина не спешит что-то спрашивать или говорить, молча изучает меня взглядом. Я начинаю нервничать, и чтобы скрыть дрожь в пальцах крепче обхватываю горячий фарфор.
– Рассказывай, что у вас произошло? – спрашивает Сомов-старший, и я слышу строгость в его голосе.
Николай суровый сибирский мужик, что одновременно вызываете и уважение, и страх. Стоит хорошенько подумать, прежде чем что-то говорить, чтобы не разозлить его случайно оброненным словом.
Я готова к войне с Лешей, теоретически – с Антониной, но воевать с главой семейства все равно, что пытаться остановить танк голыми руками. Раздавит как букашку, брезгливо перешагнет и двинется дальше.
– Вам, наверное, Алексей все уже рассказал, – говорю осторожно.
– Хочу знать твою версию, потому что, если судить по словам сына, выходит, что ты, – Николай замолкает, подбирая среди эпитетов, которыми его семья меня наградила, нужный, – очень нехорошая женщина, не достойная получить ни копейки с совместно нажитого имущества.
– Кто бы сомневался, – очень тихо шиплю я.
Как деликатно Николай Семенович выразился. Очень нехорошая женщина. Прям мое почтение. И низкий поклон.
Сомов жестом дает понять, чтобы я все-таки высказалась, и я делаю глубокий вздох. Что ж, была не была. Рассказываю все как есть, кратко и без подробностей, начиная с финансовых трудностей и заканчивая наличием любовницы.
– Татьян, не тараторь. Ты не на допросе в НКВД, – в голосе Николая сквозит раздражение.
А ощущения именно такие, словно одно мое неверное слово или упущенная деталь, и поставят к стенке.
Ругаю себя последними словами.
Когда о работе умоляла – не боялась. Когда мужчина грозно спрашивал: готова ли я заботиться об их сыне, отвечала твердое «да». Когда высокопоставленных компаньонов привозил в свой загородный дом и угрожал: не дай бог кто-то посмеет его опозорить – я точно знала, что не подведу. А сегодня трясусь, как осиновый лист.
Да, я больше не могу заботиться об Алексее. Да, мы оба наделали ошибок. Но за это не казнят.
Наконец, собираю остатки смелости и твердо смотрю на мужчину напротив.
– Я очень любила вашего сына, когда выходила за него замуж. Но видимо мы не созданы друг для друга. Неважно, кто и что из нас сделал, я хочу разойтись мирно. Вернуть все, что вкладывала в квартиру и уйти.
– Другая бы на твоем месте кидалась ответными обвинениями.
Очень хочется ударить себя пяткой в груди и, задрав веснушчатый нос к потолку, заявить: я не такая как все. Но правда в том, что я совершенно обычная.
– Не вижу смысла, – говорю я, – правда у каждого своя. Может, обсудим, как решить проблему без привлечения суда?
Николай одобрительно улыбается. Деловой подход ему ближе, чем копание в чувствах людей.
– Слушаю твои варианты.
– Алексею нравится эта квартира, пусть оставляет себе. Но он должен вернуть мне все, что я за нее выплатила. Всю сумму сразу.
– То есть, – прерывает меня Николай, чтобы уточнить, – ты хочешь половину от уже выплаченного кредита?
– Почему половину? – хмуро смотрю на мужчину. – Мы только первый год платили пополам. Потом Леша купил в кредит Рендж, и я стала платить ипотеку одна. Мы так договорились, – добавляю быстро, чтобы не очернять сына перед отцом.
Лицо мужчины в секунду становится суровым, и я съеживаюсь под злым взглядом. Что я сказала не так?
– Банк может подтвердить историю платежей, если запросить выписку, – лепечу я быстро.
– Алексей! – голос главы семейства гремит на всю квартиру, и я испуганно подскакиваю на стуле, втягивая голову в плечи.
Сразу же раздаются торопливые шаги и в кухне появляется растерянный муж, повторяя свои действия двадцатиминутной давности. Бегает глазами от меня к отцу и обратно.
Так и вижу, как в Лешиной голове крутятся шестеренки. Пытается предугадать, о чем пойдет разговор, и как выкрутиться. В этом весь Сомов: накосячит и голову в песок. Всегда ищет оправдания вместо того, чтобы признать неправоту.
Ловлю его вопросительный с примесью мольбы взгляд, и недоуменно поднимаю брови. Неужели, Леша думает, что я буду его защищать, после его отвратительного поведения. Тем более не зная, что он наплел родителям.
Николай Семенович, до этого момента молча наблюдавший за нашими гляделками, вдруг резко бьет ладонью по столу, и мы с Лешей оба вздрагиваем.
– На меня смотри, – холодно произносит Сомов, обращаясь к сыну.
Спустя несколько минут бессмысленного диалога, где Николай задает вопросы, а Леша что-то блеет в ответ, появляется Антонина. И тут начинается. Я и женщина с низкой социальной ответственностью, и лгунья, и меркантильная дрянь.
– Как ты можешь ей верить?! – кричит Сомова на мужа. – Да, я сама Лешеньке несколько раз деньги на ипотеку переводила, потому что эта сука на салоны зарплату спускала.
От такой чуши мои глаза готовы вывалиться из мест, отведенных им природой. Неужели я похожа на женщину, пропадающую в салонах. Я внимательно слежу за своей внешностью, но дома.
Смотрю на Алексея, посылая ему презрительный взгляд и холодно цежу сквозь сжатые зубы:
– Пусть докажет. Я хоть сейчас готова показать телефон со всеми расходами по карте.
Муж теряется под недоуменными взглядами родителей и опускает глаза в пол. Прекрасно знаю эту позу, и знаю, что за ней последует. Взрыв. Леша начнет обвинять во всем кого угодно, но только не себя. А судя по присутствующим, этим кем угодно – буду я.
Леша поднимает на меня полные злости глаза. Что ж, пусть орет. Мне уже наплевать. Ничего не чувствую, слишком устала.
Не жалею, что открыла глаза родителей на поведение их сына. Я не обязана его прикрывать и оправдывать. Он взрослый мужчина, а не ребенок, случайно разбивший вазу.
– Значит так, – грозно произносит Николай, – уже поздно. Собирайтесь и спускайтесь к машине.
– Но, пап, мой дом здесь, – несмело возражает Леша.
– Съедешь на пару недель к Лене.
С благодарностью смотрю на Николая, не понимая, чем заслужила благосклонность этого сурового сибиряка.
– Спасибо вам, – говорю от всего сердца, когда мы остаемся вдвоем.
– Таня, – строго обрывает меня мужчина, – за несколько дней я проверю твою банковскую историю. Если все подтвердится, сам верну деньги. Помогу переоформить ипотеку на Алексея. Но большего ты не получишь. За две недели ты должна решить вопрос с жилплощадью и съехать. Это время я придержу Тоню, она не будет тебя беспокоить. За сына не ручаюсь.
– Этого более чем достаточно, – заверяю Николая, и он одобрительно кивает.
Закрываюсь на все замки, когда ненавистные мне люди покидают квартиру, и устало опускаюсь на пол. Воцарившаяся тишина одновременно приносит облегчение и давит на нервы.
Так некстати в голову врываются воспоминания о Владе. Мы встретились случайно, провели незабываемую умопомрачительную ночь, от незнакомого мужчины я получила больше тепла и заботы, чем от мужа за последние пару лет. С Владом я чувствовала себя красивой и желанной. Его объятия дарили ощущение надежности и защищенности. И я сама все разрушила, сбежав.
Теперь сердце рвется на части. Хочется выть от одиночества, обрушившегося на меня.
Не знаю сколько времени я корчусь в слезах, выплескивая наружу напряжение последних суток, но меня отвлекает настойчивая трель телефона.
Хватаю сумку и вываливаю все ее содержимое на пол, одновременна стирая влагу с глаз. А вдруг нашел. Вдруг это он звонит.
Сердце заходится в бешенном ритме, когда я хватаю девайс и с надеждой смотрю на экран.