- 7 -
С удивлением я обнаружил, что жить с черным клеймом от самой Жицкой – легче и полезнее для здоровья. Эльдара банила меня всякий раз после неудачных попыток поделиться с ней новыми дарованиями, но никогда ее психоз не перерастал в перманентное чувство. Мы с Аскатом могли гордиться своим результатом – Эльдара не трепала мое самолюбие и нервы уже одиннадцать месяцев подряд.
– Еще чуть-чуть и будет юбилей, – пошутил Аскат после крайнего занятия по хореографии во время нашего привычного короткого рандеву.
Когда он вышел из класса, его слова еще прыгали в моей голове, отскакивая от синапсов и настойчиво возвращаясь на передовую мыслей. Я хмурился, не находя под этим почву, пока спустя неделю не увидел плакат на доске объявлений. На нем объемными безвкусными буквами обозначили крупное событие – круглую дату со дня основания школы. Юбилей должен состояться через полгода, и на него будут приглашены все важные дяди и тети, ветераны художественного танца. От восторга мое сердце взбрыкнуло, и, поддавшись порыву, я сдернул плакат. Под ноги мне посыпались кнопки, но я раскидал их в стороны и метнулся в балетный класс, где у Аската сейчас было занятие. Я приоткрыл дверь и, застыв в проеме, дождался, пока закончится его партия. Несмотря на то что я обучал Аската уже второй год, пока играла музыка, я мог смотреть только на него – привыкнуть к его подаче было невыполнимой миссией. Про себя я отметил и его ошибки, над которыми нужно будет поработать.
Когда учитель остановил танцоров, я поманил Аската к себе и показал ему плакат. Парень не сдержал коварной улыбки.
– Думаете, она будет там?
– У нее не будет выбора.
Чтобы найти время на дополнительные тренировки, нам обоим пришлось перекроить расписание. Аскат был вынужден раскидать занятия, увеличив нагрузку вдвое на те дни, когда у него не было смен в кафе. Я же отказался от подработки в театре. Режиссер-постановщик воспринял это спокойно, но посоветовал мне не попадаться ему на глаза в этом году. Мне пришлось затянуть пояса, однако в местную столовую я все же не вернулся – спасла оптимизация расходов.
Три раза в неделю (два вечером в будни, один в воскресенье) мы с Аскатом оккупировали крошечный танцкласс и прорабатывали хореографию, оттачивали повороты, доводили пируэты до идеала. Через месяц я заметил, что изнурительные тренировки дают неприятные побочки – Аскат сбросил вес до неприемлемого уровня и травмировал пальцы на обычном занятии. Как только это до меня дошло, я стал приносить с собой вечерний перекус. Отказываться я ему запретил.
Каждый новый месяц, как только мы закрывали одни пробелы, вскрывались другие недочеты. Будто этот казах не мог держать под контролем сразу все выученные элементы. Мы стали чаще спорить и стабильно расходились без прощаний раз в пять занятий. Из-за своей вежливости Аскат возобновлял общение после обычных уроков, а из-за упрямства не пропускал ни одного дополнительного.
После одного такого, когда мы вместе выходили из класса, я почувствовал чужой взгляд. Я не успел заметить, кто это был, но даже если бы и заметил, ничего не успел бы предотвратить. На следующий же день мои студенты смотрели на меня исподлобья, хихикали, собираясь в кучки. Прямо во время урока (я старался не жестить, но личные обиды перевешивали преподавательскую объективность) в класс зашла секретарь директора и попросила меня навестить его после занятий.
– Андрей, до меня дошли слухи, что вы вечерами тренируете одного студента.
Я стоял на ковре перед столом директора. Старику было в общей сложности за семьдесят, в левом ухе у него торчал пожелтевший от солнечного света слуховой аппарат, а кожа на руках покрылась возрастными пятнами. Он даже не мог тоном выделить более беспокоящее его слово: «вечером» или «студента». Я смотрел в его слегка поплывшие глаза и гадал, верит ли он в эти инсинуации или вынужден реагировать на них, осуждает ли мою ориентацию или сочувствует моему положению в этом чванливом богемном обществе.
Мне казалось, что за все годы я уже оброс броней против такого калибра оскорблений, но, стоя в этом кабинете, я будто снова ощутил себя наивной душой, которую может ранить любой идиот в трико и с камнем за пазухой. Вспомнил свои неудачные влюбленности в коллег и карьерные фиаско, за этим последовавшие. «Это чревато последствиями, Андрей», «подумай о репутации школы, ну и о своей» – одинаковое бла-бла-бла от каждого преподавателя, который уже был достаточно взрослым, чтобы знать всему цену. Но, как и во всём в жизни, сработал баланс. После моего скандального разрыва с «подающим блистательные надежды» Игорем – таким все его знали, для меня же он был «милый запутавшийся в себе» Игорь, – я был вызван на комиссию по отчислению. Слушалось дело о моральном разлагательстве общественных устоев. Мне было смешно – оказывается, занимаясь (по обоюдному согласию, ну или хотя бы любопытству) любовью с сыном большого человека, можно посягнуть на общественные устои. На тот момент я учился уже на третьем курсе, показывал неплохие результаты, получал предложения о найме – отчисление было равносильно краху карьеры танцора для меня. Это понимали члены комиссии, я это понимал, это понимал даже Игорь, который ни заступился за меня, ни оказал поддержку, а просто перевелся от греха подальше в другую школу. Я стоял перед пятью стариканами, смотрящими на меня без понимания и без жалости. Я был один на один перед самым серьезным выбором в моей жизни – мне предстояло решить, какую часть себя предать. Не помню, что они говорили. Но помню, как стиснул пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони, чтобы болью отвлечь страх. Иногда мне кажется, что я до сих пор могу разглядеть полумесяцы шрамиков, но это вряд ли.
И когда решение было уже почти принято, я услышал голос Жицкой. Она тоже была в комиссии, но все время только молча смотрела на меня из-под полуопущенных век.
– Андрей Валерьевич, вы принуждали Игоря Алексеевича к сексуальной или иной связи с вами?
Я опешил, но, глянув на остальных членов комиссии, понял, что не один я удивлен однозначным вопросом, непосредственно относящимся к делу.
– Нет.
Эльдара кивнула и что-то чиркнула на листе бумаге, который лежал перед ней. Затем она подалась вперед, вперила в меня непроницаемый свинцовый взгляд и задала еще более несуразный вопрос, который заставил всех остальных уставиться на нее:
– Андрей Валерьевич, как вы считаете, вы хороший танцор?
От неожиданности я обронил несмелую улыбку, которую тут же стер с губ ладонью. Я не пропустил ни одного ее занятия, выкладывался по максимуму, но от нее получал всегда одни замечания и резкости. Я уже начал разбираться в людях, и подстроился под нее, поэтому мог профессионально расти даже под ее гнетом. Поэтому я посмотрел ей в глаза, когда ответил:
– Я думаю, что так, Эльдара Денисовна.
На это она выдавила из себя кривую усмешку и произнесла то, что дало старт нашему сотрудничеству:
– Если вы себя не переоцениваете, то я вас недооценила. Выйдите, нам с коллегами нужно посовещаться.
Решение было принято в мою пользу, однако в последствие я пожалел об этом сотню раз. На каждом экзамене, каждом занятии с особо гомофобными преподавателями, во время выступлений и отборочных я получал такую порцию осуждения, дерьма и гнева, что отмыться от этого мне удалось разве что годам к сорока. Однако я не мог позволить себе бросить обучение. Из упрямства, из нежелания сдаться и проиграть, из благодарности оказанной Эльдарой поддержки. Поэтому я доучился, выпустился, получил несколько предложений о работе (два заграничных) и пошел своим коротким и ухабистым путем, который в итоге привел меня в преподаватели этой же школы.
И вот, крутанув такую петлю, я вновь стоял на своего рода комиссии перед директором, который не застал меня учеником, но вогнал меня в похожее положение. Будто и не было всех этих лет работы над собой и развития. И Эльдары на этот раз не было. Даже более того – теперь я был на ее месте. И мне было кого защищать.