- 5 -
Для отборочных выделили самый большой балетный класс на четвертом этаже. Ни в его пределах, ни в примыкающих коридорах было не протолкнуться. Волонтеры раздавали участникам номера, разбивали их на группы и партиями отправляли к членам комиссии, куда входил и я. По правилам я не мог экзаменовать своих учеников, так что их распределили между собой остальные преподаватели. Я уже знал, кому из моих студентов не пройти через притязательность коллег, так же как я знал, что Аскату по плечу они все вместе взятые.
Я увидел его среди своих ребят в дальнем углу. И хоть с моего места трудно было разглядеть даже его номер, что-то во мне дало старт волнению.
Вторя моим эмоциям, в класс вошла Эльдара – медленно, но легко, будто нож в масло. Толпа раскидалась по стенкам, уступая ей дорогу, и расщедрилась на овации. На это Жицкая ответила кислой миной. Она выцепила меня взглядом, и меня словно окатило ледяной водой. Я уже давно не ее студент, но видимо страхи не стареют.
Еще до того как группа с Аскатом вышла выступать я почувствовал неладное. Парень шагал, пошатываясь, какими-то несуразными кривыми, а голова, обычно возвышающаяся над остальными, была опущена. На секунду я позволил себе понадеяться, что мне показалось, а потом ребята начали танцевать.
Даже несмотря на неспешный ритм композиции (им попалась вариация классической мелодии в три четверти), мой фаворит сыпался после каждого поворота. Его движения были смазанными, в них не осталось и следа его смелости и страсти. Тусклое плие, после грубое эшапе, больше похожее на отчаянный бросок рыбы на сушу. Наблюдать за Аскатом было больно, и я ощутил, как во мне закипает гнев. По движению зрительской толпы слева я мог судить, что Эльдара покинула здание. Она увидела достаточно.
Через час зычный голос организатора оповестил всех об обеденном перерыве. Уставшие студенты проходили мимо меня. Кто-то выложился на все сто и не прошел, кто-то станцевал «по приколу», а его имя уже было в списке. Творчество это субъективизм и несправедливость. А еще творчество это бешеная конкуренция и риски. Я стоял, скрестив руки, и буровил Аската взглядом. Да, я воспользовался своими связями, чтобы продвинуть его, и этот трудолюбивый и не лишенный способностей черт умудрился все испортить. Да, он меня не просил об этом – гордость бы его придушила. Это было мое решение и мне следовало винить только себя. Поэтому я чувствовал, как злость внутри меня аккумулируется, без возможности излиться вовне.
Аскат соскреб себя с пола, закинул мешок на плечо и, как и всегда, подошел ко мне. Он не произнес ни слова, но все же посмотрел мне в глаза. И моя злость исчезла, будто ее и не было. Его глаза смотрели с покорностью и немного сожалением. Вблизи я разглядел бледность его губ и сухость его кожи. Его скулы очертились, щеки впали.
– Не выдержал давления публики? – Я спросил строго, как обязывает мое положение. Аскат промолчал. – Ты танцевал едва ли вполсилы.
Он не стал оспаривать очевидный факт. Парень продолжил смотреть мне в глаза, принимая заслуженное наказание. Мои руки сами по себе выскользнули из закрытой позы. Я положил одну Аскату на плечо и ощутил под ладонью острые кости. Не нужно быть опытным танцором или преподавателем, чтобы понять, что парень станцевал из всех сил, что у него были.
– Когда ты в последний раз ел?
Я постарался спросить это самым строгим учительским тоном, потому что на дружественный он бы не ответил. Взгляд парня тут же поменялся. От того, кто осознавал свое поражение, до волка, защищающего свои границы. Я стиснул зубы.
– Пойдем со мной.