На острие страсти

Их медовый месяц в Париже был похож на старую добрую французскую мелодраму.  Город встретил их прохладным осенним солнцем и запахом свежеиспеченных круассанов, плывущим из каждой второй двери. Они были как два ребенка, заблудившихся в сказке.

— Смотри, Вить, — Ада, прижавшись к нему, указывала на ажурную вершину Эйфелевой башни, пронзившую низкое серое небо. — Она же совсем как на открытках.

— Ничего особенного, — буркнул он, но в его глазах светилось то же самое любопытство, что и у нее. — Металлолом, только дорогой.

Он водил ее по всем туристическим тропам, но самые яркие моменты рождались спонтанно. Они заблудились в лабиринте улочек Монмартра и наткнулись на маленькую площадку, где пожилой художник с мольбертом упорно пытался писать один и тот же вид уже двадцать лет. Ада уговорила Витию заказать портрет.

— Сиди смирно, кошка, а то получишь нос на подбородке, — подтрунивал Витя, пока художник углем набрасывал их силуэтына холст.

— Это у тебя подбородок кривой, а у меня все идеально, — парировала она, стараясь не шевелиться.

В итоге художник подарил им не просто портрет, а целую историю — на фоне размытых очертаний парижских крыш они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели не на художника, а друг на друга. В их взглядах была та самая смесь страсти, нежности и абсолютного понимания, которую не передать словами.

Они поднимались на самую высокую точку базилики Сакре-Кёр, откуда весь Париж лежал, как на ладони, и Витя, обняв ее сзади, шептал на ухо всякие глупости, от которых у нее по коже бежали мурашки. Они часами бродили по залам Лувра, и Витя, к ее удивлению, знал пару занятных историй о «Джоконде», подсмотренных им когда-то в документальном фильме.

— Глянь, кошка, улыбка у нее прямо как у тебя, когда ты что-то задумала, а мне не рассказываешь, — сказал он, остановившись перед картиной.

— Загадочная? — улыбнулась Ада.

— Нет. Хитрая, — рассмеялся он в ответ.

Но главным их развлечением стали отнюдь не музеи. Каждый вечер, нагулявшись и наевшись до отвала в каких-нибудь уютных бистро, они возвращались в свой номер в отеле с видом на Сену. И вот тогда начиналось их личное, ни на что не похожее таинство.

Дверь номера захлопывалась, и внешний мир переставал существовать. Они срывали с друг друга одежду прямо в прихожей, не в силах донести ее до спальни. Их поцелуи были жаждущими, руки — нетерпеливыми. Они занимались любовью на полу, на диване, в огромной джакузи, с которой открывался вид на освещенные огнями мосты. Смешивались стоны и смех, шепот обещаний и откровенный, животный рык наслаждения.

Витя открывал в ней что-то новое, дикое и свободное. А она, в свою очередь, заставляла его терять голову, как юнец. В эти моменты он был не «Пчелкиным», не авторитетом, а просто Витей — влюбленным и любимым своей женщиной.  А она была не «дочкой Кошкина», а просто Адой — желанной, красивой и безудержной в своей страсти.

Однажды ночью, уже под утро, лежа в постели и слушая, как за окном проезжают машины, Ада спросила:

— Тебе не надоест со мной так? Бесконечно?

Витя перевернулся на бок, оперся на локоть и посмотрел на нее так серьезно, что у нее защемило внутри.

— Ада, слушай и запоминай. С тобой — это как дышать. Пока я жив, мне это не надоест.

Они пробыли бы в этом раю весь запланированный месяц, если бы не звонок спустя две недели их отдыха. Витя взял трубку, лицо его стало сосредоточенным и каменным. Он вышел на балкон, поговорил еще минут десять, а вернувшись, сел на край кровати и провел рукой по лицу.

— Кошка, придется сворачиваться. Там кое-что... назрело.

Ада, не говоря ни слова, просто обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине.

— Ничего страшного. Мы и так все увидели. У нас еще целая жизнь впереди.

Она и правда не расстроилась. Париж подарил им достаточно воспоминаний, чтобы согреться в предстоящей московской слякоти.

Возвращение в Москву и переезд в новый, просторный дом, подаренный отцом, стали новым, не менее увлекательным этапом. Они с упоением обустраивали свое гнездышко. Ада с визгом таскала по комнатам дизайнерские каталоги, а Витя, ворча, но с горящими глазами, таскал тяжеленные коробки с их вещами.

— Вить, смотри, этот диван будет идеально смотреться у окна! — кричала она из гостиной.

— Главное, чтобы на нем удобно было не только сидеть, — доносился его голос из спальни, и она понимающе ухмылялась.

По вечерам, завалившись на новую, еще пахнущий фабричной пропиткой кровать включая какую-нибудь кассету с фильмом и смотрели наслаждаясь друг другом и своим гнездышком. Это было их собственное, выстраданное счастье.

Вечер в «Кошкином доме» был таким же жарким, как всегда. Воздух гудел от разговоров, звенел бокалами и пропитался ароматом дорогого табака и духов. На сцене, в луче софитов, стояла Ада в эффектном коротком черном платье, обтягивавшем каждый ее изгиб. Зазвучали первые знакомые аккорды «Танцевать до утра», и ее голос, томный и уверенный, поплыл над залом.

«На глазах у всех от любви сам не свой...»

Она вела микрофоном, встречаясь взглядом с гостями, чувствуя ритм каждой клеточкой. В дверях появилась знакомая бригада — Космос, Фил, Белый. Увидев ее на сцене, они, улыбаясь, помахали ей. Ада в ответ лишь кивнула, не прерывая песни, но улыбка на ее лице стала шире и искреннее. Ее отец, Андрей Михайлович, сидел за своим постоянным столиком с парой друзей. Его суровое лицо было спокойным, а во взгляде, устремленном на дочь, читалась нескрываемая гордость.

Но самый теплый, самый пронзительный взгляд она поймала у самой сцены. Витя, сняв на ходу пальто, прислонился к колонне и смотрел на нее так, будто в душном, шумном зале не было никого. Только она и он. Ада пела уже только для него, и в каждом слове, в каждой ноте была их общая, еще такая короткая, но уже бесконечно дорогая история.

«Танцевать до утра я с тобой не устану...»

Когда последний аккорд стих, зал взорвался аплодисментами. Ада, улыбаясь и слегка запыхавшись, сделала изящный поклон. Прежде чем скрыться за кулисами, она бросила на Витю быстрый, многообещающий взгляд и едва заметно кивнула в сторону гримерки. Он все понял без слов.

За дверью гримерки она едва успела сделать шаг, как его губы уже были на ее губах — жадно, влажно, с легким привкусом дыма и дорогого виски.

— Ты же говорил, до поздна на работе, — выдохнула она, когда у них обоих хватило воздуха.

Витя притянул ее за бедра, вжав в себя так, что под тонкой тканью платья она почувствовала каждую мышцу его тела.

— Вся работа сделана. Можно отдохнуть. — Его голос был низким, бархатным, полным невысказанных обещаний.

Он подхватил ее и усадил на туалетный столик, с легким стуком отодвинув косметички и различные баночки. Он раздвинул ее колени и встал между ними, снова впиваясь в ее губы, его руки скользнули по ее чулкам к самому краю платья.

Ада, смеясь и пытаясь отдышаться, отстранилась и сползла со стола, поправляя сбившееся платье и смотря на свое отражение в зеркале.

— А у меня еще работа не закончилась. Папа сказал, сегодня какой-то важный чел, буду петь, пока он не уедет.

Она уперлась локтями в столешницу, старательно поправляя стрелки, смазанные его поцелуями. Витя прильнул к ее шее, вдыхая аромат ее духов, смешанный с ее собственным, возбуждающим запахом.

— Я буду ждать тебя до последнего. До самого конца.

Она повернулась к нему, и их губы снова встретились в страстном поцелуе. В его объятиях она чувствовала себя желанной и защищенной. В самый разгар поцелуя Витя шлепнул ее по упругой ягодице, и Ада, фыркнув, слегка ударила его кулачком по плечу.

— Кончай борзеть, Пчелкин!

— Это я еще не начинал, — ухмыльнулся он.

Он вышел, оставив после себя вихрь возбуждения и легкий запах своего одеколона. Ада, с глупой счастливой улыбкой, подправила макияж, смахнула со лба выбившуюся прядь и вышла на сцену под новые аплодисменты.

Зазвучала задорная, игривая «Модница». Ада пела, играя с залом, посылая воздушные поцелуи и заставляя тактовать в такт даже самых угрюмых посетителей. Но ее веселье длилось недолго. К сцене, покачиваясь и едва держась на ногах, подошел тот самый «важный чел» — крупный, с налитыми кровью глазами и дорогим, но безвкусным костюмом. Сначала он просто перекрикивал песню, что-то невнятно выкрикивая. Потом, неуклюже вскарабкавшись на сцену, начал криво танцевать, размахивая руками.

Ада старалась не обращать внимания, продолжала петь, даже улыбка не сходила с ее лица — работа есть работа, таких она видела не раз. Его кривляния даже казались ей забавными. Но когда он обнял ее за плечи, притянул к своей потной майке и начал орать прямо в ухо, фальшивя и сбиваясь с ритма, терпение начало лопаться.

— Отойди, мужик, — шикнула она ему в коротком проигрыше, закрывая микрофон, стараясь вежливо, но твердо вывернуться из его хватки.

Но он был пьян и настойчив. Он не понимал слов, не видел ее отстраняющихся жестов. В следующий момент его тяжелая, мясистая ладонь легла ей на бедро, сжимая его через тонкую ткань платья. Это было уже слишком. Это был переход границы. Ада, не прерывая пения, на последних аккордах припева, резким, отточенным движением бьющейся женщины ударила его кулаком в челюсть.

Все произошло в одно мгновение. Мужик, ошалев от неожиданной боли и ярости, отскочил, потер челюсть, и в его глазах вспыхнула дикая злоба. Он, рыча, занес на нее руку, но удар не состоялся. Витя, будто из-под земли, оказался на сцене. Он отшвырнул его от Ады с такой силой, что тот, споткнувшись о провод, отлетел к барабанной установке, вызвав оглушительный грохот. Прежде чем кто-либо успел опомниться, Витя нанес ему точный, сокрушительный удар в лицо. Хруст был слышен даже в гуле зала.

Музыка затихла. Зал замер. К сцене уже бежали и бригада, и друзья Андрея Михайловича. Космос и Фил скрутили Витю, который, тяжело дыша, пытался ринуться в новую атаку. Но он, не слушая никого, смотрел только на Аду.

— Все нормально? — его голос был хриплым от ярости.

— Да, — кивнула она, хотя сердце колотилось где-то в горле, а руки дрожали.

Андрей Михайлович уже был рядом. Он подошел к мужику, который, кряхтя, пытался подняться. Кошкин что-то ему говорил, но тот, вытирая кровь с разбитого носа, хрипел, тыкая в Аду пальцем.

— Твоя певичка... шлюха! Она должна...

Он не договорил. Отец Ады, без лишних слов и раздумий, всадил ему кулак в солнечное сплетение. Удар был таким точным и сильным, что мужик скрючился, захватывая воздух открытым ртом, и беззвучно осел на пол. Друзья Андрея Михайловича молча, но быстро повели его прочь из зала.

Андрей Михайлович обернулся к дочери, его лицо было каменным.

— Поезжайте домой. Здесь мы разберемся.

По дороге в машине Витя не унимался. Он с силой сжимал руль, и его пальцы были белыми от напряжения.

— Пидор ебаный... Я ему руки-ноги переломаю! Глаза ему выколю!

— Успокойся, Вить, — тихо говорила Ада, гладя его по напряженному плечу. — Со мной все нормально. Ничего страшного не случилось.

— Он бы тебя ударил! Я видел, как он замахнулся! — он с силой ударил ладонью по рулю. — Я его...

— Но не ударил. Ты успел. И папа с ним разберется. Ему теперь тяжко придется.

Ада положила голову ему на плечо, стараясь своим спокойствием погасить его ярость. Витя выдохнул, поцеловал ее в висок.

— Надо развернуться и навалять ему. Окончательно.

Ада тихо усмехнулась. Она повернула его лицо к себе и поцеловала в губы. Витя ответил ей с той же яростью, что кипела в нем секунду назад, но теперь эта ярость преобразилась в жгучую страсть.

Отстранившись, она пальцем стерла с его губ след своей ярко-красной помады и с хитрой, обещающей ухмылкой прошептала:

— Вить, ты такой сексуальный, когда злишься.

Он, не отрывая глаз от дороги, положил ей на колено руку и медленно, властно повел ладонью вверх по бедру, заставляя ее вздрогнуть и прикусить губу.

Дверь их дома захлопнулась, отсекая остатки вечернего напряжения. Тишина и уют гостиной обволакивали, как целебный бальзам. Ада, скинув туфли, босыми ногами прошла в спальню, с наслаждением потягиваясь.

— Что бы такое посмотреть, чтобы мозги проветрить? — бросил Витя, следуя за ней и снимая пиджак.

— А что есть? — отозвалась она, уже доставая из шкафа футболку и домашние шорты.

— Да много чего. Устроим киносеанс?

— Давай, — легко согласилась Ада. — Только что-нибудь легкое.

Пока Витя возился с видеомагнитофоном, пытаясь подключить его к телевизору, Ада скрылась на кухне. Через несколько минут оттуда потянул аппетитный аромат разогретой пасты болоньезе, которую она сготовила еще днем. Пока грелась еда, она наскоро нарезала помидоры с огурцами, заправила маслом и посолила. Из холодильника вытащила бутылку хорошего красного вина.

— Вить, притащи, пожалуйста, в комнату столик из гостиной! – крикнула она.

Витя, уже справившийся с техникой, без слов выполнил просьбу. Они расставили на низком столике тарелки с дымящейся пастой, салат, вино с бокалами. Ада уселась на край кровати, поджав под себя ноги, и придвинула столик поближе. Витя в это время выбирал кассету с полки.

— Что мы смотреть будем? – спросила она, наливая вино.

Витя  вставил кассету в магнитофон и плюхнулся на кровать рядом с ней, от чего пружины весело взвизгнули.

— То, что ты все никак посмотреть не можешь, — загадочно ответил он,

На экране зазвучали начальные титры «Красотки». Они принялись за еду, смеясь над шутками Ричарда Гира и восхищаясь нарядами Джулии Робертс. Постепенно тарелки опустели, бокалы тоже. Витя отодвинул столик подальше, и они улеглись на кровать поудобнее, устроившись на подушках.

Фильм закончился на той самой трогательной ноте, с розой и лимузином. Ада выключила телевизор пультом и с удовольствием протянула:

— А зря мы его раньше не посмотрели. Прикольный же фильм.

Она сходила в ванную, смыла остатки стойкого макияжа и вернулась в спальню свежая, в шелковой сорочке. Витя уже лежал, покуривая, выпуская тонкую струйку дыма. Ада пристроилась рядом, уткнувшись лицом в его плечо, закинула ногу на его бедро, чувствуя его тепло и надежность.

Он потушил сигарету, обнял ее, поцеловал в лоб и, поглаживая ладонью ее ногу, лежащую на нем, тихо прошептал:

— Спокойной ночи, Ада.

Она улыбнулась в полумраке, полностью растворив в нем остатки дневных тревог.

— Спокойной ночи, Витя.

И в этой простой, бытовой идиллии было куда больше страсти и настоящей близости, чем в любой бурной ссоре или шумном веселье. Это было их настоящее счастье — тихое, надежное и бесконечно их.