На острие страсти

Примечание
Роднули, из-за того что Wattpad заблокировали, а впн у меня не всегда работает, главы будут выходить реже (если конечно будут выходить) меня не теряйте если какие-то изменения будут я сразу дам вам знать, а пока наслаждайтесь главой.
С любовью,
Автор 💕

С самого утра в доме стояла странная, почти чужая тишина. Не гнетущая — скорее выжидающая. Ада сидела на диване, закутавшись в вязаный плед, с книгой в руках, которую давно не читала. Слова сливались, не оставляя следа в голове. Она всё ещё чувствовала, как обида и горечь клубятся где-то под грудью. За эту неделю они стали привычными, как дым от сигарет, пропитавший стены.

Когда послышались шаги, она не подняла глаз. Только тогда, когда скрипнула дверь и в комнату вошёл отец, она медленно перевела на него взгляд.

Кошкин был не в костюме — в простом свитере, с чуть помятым лицом. Будто плохо спал. Или вообще не спал.

Он помолчал, присел на край кресла напротив.

— Ада, — начал он и на секунду замолчал, будто взвешивал слова. — Я... перегнул палку. Понимаю. Сильно. Я не должен был на тебя кричать. Не должен был запирать, как арестантку.

Она не ответила. Только посмотрела внимательно. Без прежней злости, но и без доверия.

— Ты же всегда для меня была девочкой. Моей малышкой. Я... даже не заметил, как ты выросла, — он вздохнул и провёл рукой по затылку. — А я всё ещё смотрю на тебя, как на ту, что в розовом платье с косичками бегала по дому. Глупо. Не по-мужски. И очень неправильно.

Ада чуть опустила взгляд. В уголках губ дрогнуло что-то похожее на улыбку.

— Я не держу зла, — тихо сказала она. — Просто... не надо больше так. Я уже не ребёнок. Я хочу, чтобы ты это понял. Даже если дело касается... кого я выбираю. С кем говорю. Кто мне нравится.

— Да уж, — Кошкин усмехнулся. — Выбирать ты умеешь... упорно. В меня, что ли?

— Пап... — Она покачала головой. — Ты можешь не любить моих парней. Но ты не имеешь права их за меня выбирать. Или запрещать.

Он медленно кивнул. С трудом. Как будто в горле застряла целая эпоха.

— Ладно. Постараюсь. — Он протянул руку и сжал её пальцы. — Только пообещай: хоть изредка думай. Головой. А не сердцем.

— Договорились.

Они оба улыбнулись — по-человечески. Впервые за долгое время.

Москва, осень 1993-го

Осень 1993-го. В стране — разруха и страх. Москва будто сжалась в комок: гудели танки у Белого дома, люди исчезали в подвалах, в новостях только и говорили, что о штурмах и переворотах. Воздух был плотный, будто наполнен грозой. Ада с утра чувствовала — день будет нелёгкий. В ресторан петь она не поехала. Просто не смогла.

Она проснулась рано, хотя спала плохо. Шла по дому босиком — по холодному паркету, по залу, где эхом отдавался каждый её шаг. Погода за окном была унылая: небо свинцовое, капли дождя вязко ползли по стеклу, город замирал в тревожном ожидании.

Обычно она начинала день с репетиции, потом звонила Михаилу, обсуждала репертуар. Но сегодня — ни нот, ни голосов. Она молчала. Села за пианино, провела по клавишам, но не сыграла ни звука. Душа была пустая, будто кто-то вырвал изнутри что-то важное.

Целый день Ада металась по дому: перебирала шкафы, раскладывала по полкам старые пластинки, пыталась читать — не получалось. Чай остывал в чашке, еда оставалась нетронутой. Больше всего её тревожило молчание — отец не звонил. Это было совсем не похоже на него.

В начале третьего она начала обзванивать всех отцовских водителей. Первый номер — тишина. Второй сбросил. Третий сказал, что ничего не знает. Только четвёртый, пожилой Константин с дрожью в голосе выдал:

— Ада Андреевна... Тут такое... В ресторан налетели. ОМОН. Кошкина повязали.

— Что значит повязали? — у неё дрогнул голос.

— Ну... в Бутырку его отвезли. Там теперь держат. Но вы волнуйтесь, щас всех гребут из-за того, что происходит в белом доме. Их на следующий день отпустят. И вроде бригаду тоже загребли. Прям к ним в офис заявились и повалили всех. Белого, фила и космоса в офисе нашли, а Фарик и Пчелкин хотели зайти и их сразу же повалили.

— Пчелкина тоже? — сказала она с тревогой.

— так да. Я же говорю всех гребут, так что хорошо что вы сегодня не поехали.

— ладно, Константин, спасибо за информацию. Если что-то еще узнаете звоните.

Она опустилась на диван, уставившись в пустоту. Сердце колотилось как бешеное, пальцы дрожали. В голове крутились одни и те же слова: "Отец", "Витя", "Бутырка".

К вечеру она всё же узнала — живы, держатся, Саше Белому помогает Введенский, вопрос вытаскивания — времени. Немного отпустило. Но только чуть.

Ночью она не могла заснуть. Лежала на кровати, глядя в потолок, и вспоминала тот вечер, когда всё началось — когда Витя стал её не просто увлечением, а чем-то большим.

Клуб вымер. Музыка давно замолкла, но в воздухе всё ещё витал дух прошедшего вечера — тяжёлый аромат алкоголя, табака и сладких, стойких духов. Стены будто продолжали дрожать от недавнего гула, храня в себе отголоски чужих голосов и смеха. Где-то в углу глухо скрипела швабра — уборщица методично тёрла пол. Над барной стойкой лениво дрожал тусклый свет, выхватывая в полумраке пустые бокалы и брошенные салфетки.

Ада вышла из гримёрки неспешно, но уверенно. На ней были туфли — высокие, лаковые, те самые, что щёлкали по мрамору с характерным звуком. Пальто накинуто поверх оттягивающего черного платья , волосы чуть растрёпаны, губы уже не алые, а скорее тускло-розовые от стёршейся помады. Она шла по коридору легко, будто парила, привычно цокая каблуками — их стук разносился гулким эхом в тишине. Кто-то шёл за ней. И вдруг остановилась. Обернулась. Он. Витя Пчёлкин.

Верхние пуговицы рубашки расстегнуть, взгляд дерзкий, но в нём — что-то другое. Спокойное. Настоящее. Он не сводил с неё глаз, подходя ближе, и словно в этой пустоте между ними замер весь мир.

— Ты чего не уехал? — спросила Ада, приподняв бровь. Голос у неё был усталый, но в нём всё ещё сквозила холодная грация.

— Ждал, пока ты выйдешь, — ответил он просто, без намёков. — Хотел с тобой поговорить.

— О делах? — она чуть усмехнулась. — Или опять хочешь меня куда-то увезти?

— Ни то и ни другое. Хотя увезти хотелось бы, но не сегодня.

Он подошёл ближе. Совсем близко. И Ада не отступила.

— Ты мне нравишься, Ада, — проговорил он тихо. — Не как всем — за ножки и мордашку. Ты — настоящая. Ты знаешь, чего хочешь. И я хочу, чтобы ты была со мной. По-настоящему. Не как игрушка, не как девчонка из клуба. А моя.

Она опустила взгляд. Его слова резанули по сердцу — слишком искренне, слишком смело. Словно он разглядел в ней то, что прятала от всех. Ту самую себя, которую никто не видел — кроме него.

— Ты уверен? — прошептала она. — Я — не подарок. Я капризная, я избалованная. У меня характер не сахар. И отец...

— Мне плевать, кто твой отец, — перебил он. — Ты — не его. Ты — ты. Такая, какая есть. И я хочу быть рядом. Быть с тобой. Без понтов, без масок. Просто — быть.

Она сделала шаг вперёд. Теперь их лица были почти на одном дыхании.

— А если мне надоест? — шепнула она, едва касаясь его взгляда.

— Значит, будем драться, — усмехнулся Витя. — До последнего. Но я не отступлю.

Он поднял руку, кончиками пальцев провёл по её щеке, обвёл скулу — медленно, будто изучая наизусть. А потом добавил тише:

— Стань моей, Ада. И будет всё: и драки, и любовь, и Москва у ног. Обещаю.

Она смотрела на него — долго, пристально. В груди будто что-то щёлкнуло. Сопротивляться не было сил. Не хотелось.

— Ты сумасшедший, Пчёлкин, — прошептала она, — но, кажется, я твоя.

И тогда он поцеловал её — резко, жадно, будто ждал этого целую вечность. А она ответила, с той же страстью, с тем же огнём, что всегда был у неё внутри. Их губы сплелись, пальцы впились друг в друга. Всё было небрежно, нервно, но — по-настоящему.

Так началось их «вместе».

Теперь, в тишине спальни, Ада прикрыла глаза и будто снова оказалась в том коридоре клуба. В ушах отозвались её шаги, эхом — его приближение, а память бросила на кожу призрачное тепло его рук. Стало чуть спокойнее.
Он справится. Их выпустят. И к ней вернётся.

Следующее утро. Серая Москва, слякоть. Ада выехала к Бутырке с водителем — в строгом пальто, с волосами, собранными в узел. Лицо было спокойное, но в глазах — тревога.

У ворот уже толпились близкие, адвокаты. Открылись тяжёлые металлические створки, и один за другим начали выходить ребята. Первым — Кошкин. Строгий, собранный, но взгляд смягчил его образ когда он увидел свою дочь. Ада бросилась к нему, обняла крепко, почти не дыша.

— Папа... Ты целый?

— Всё нормально, доча. Это ерунда. Переживём.

Следом за ним появился Витя. Он заметил Аду сразу. Шагнул к ней, и их взгляды пересеклись. Всё остальное будто исчезло. Он подошёл, осторожно взял её ладонь в свою. Она посмотрела на него, не в силах сказать ни слова. Просто прижалась к его плечу. Он поцеловал её в висок — мягко, как будто боялся спугнуть.

Вслед за ним вышли Космос и Фил. А потом Саша — с горящими глазами, в мятом плаще.

— мужики у меня сын родился!— почти кричал он.

Ада повернулась к нему, обняла крепко:

— Саша, я так рада. Это чудо. Правда. Поздравляю.

Бригада собралась в машину — ехали к Оле в роддом. Витя, прощаясь, подошёл к Аде вплотную.

— Завтра. Я тебя заберу. К чёрту этот город. Куда угодно — только ты и я.

— Обещаешь? — шепнула она, заигрывая.

— Ещё как. Серьёзно. Увезу, и всё забудется.

— Тогда придётся надеть платье, — усмехнулась она, склонив голову набок. — А то ты забыл, как я могу выглядеть.

— Я помню каждую деталь, — сказал он с жаром и слегка дотронулся до её щеки.

Они обменялись ещё одним коротким поцелуем, и Витя уехал с ребятами. А Ада — с отцом и водителем, обратно в дом, который снова наполнился дыханием. Она знала: завтра будет по-другому. Потому что теперь всё действительно началось.