Hanım ağa
***Джихан***
Утро начинается с семейного завтрака. Алья выглядит очень собранной, напряжённой внутренне, но внешне кажется уверенной и даже спокойной. Она думает, что я не слышал, как она все же плакала прошедшей ночью, прижимаясь ко мне всем телом. Я слышал. Не спал. Но не выдал себя и просто продолжал обнимать ее так же, как когда мы легли в постель. Она не хотела, чтобы я знал. И я не стану ее разочаровывать.
—Поставьте на место этих мерзавцев. Грязные предатели.
—Мы поговорим, мама. Не беспокойся, —я стараюсь крепко держаться за то состояние внутренней уверенности, которое мне транслирует жена, поэтому не планирую вступать в полемику со своей родительницей.
—Кто они такие, пыль из-под наших ног. Будут тут поднимать шум! Их нужно наказать Джихан. Найти всех, кто был вчера у наших ворот и прилюдно покарать.
—Мы поговорим, мама... — вновь говорю я, указывая взглядом на сидящего за столом Джихана младшего.
—О чем с ними говорить? Ты должен расправиться с ними! —нет, она не планирует останавливаться.
Я громко выдыхаю и кладу приборы обратно на стол. Алья замечает это движение и поднимается со своего места.
—Налью вам чаю, Госпожа Садакат, — берет оставленный Умю чайник: в одну руку кипяток, в другую заварку, и подходит к моей матери. Наклоняется, чуть ниже необходимого, начиная наполнять стакан и шепчет что-то. Я не могу расслышать ничего, кроме последнего слова «не смей», но замечаю, как мама меняется в лице. За долю секунды ее мимика отражает совершенно разные эмоции — от гнева до... испуга?
—Кому ещё чай? — как ни в чем ни бывало интересуется Алья.
Я снова принимаюсь за еду и остаток завтрака проходит в размеренном спокойствии.
Все вместе спускаемся на нижнюю террасу, где принимаемся прощаться. Мама напутствует нас, словно отправляя на бойню. Наре я в объятьях отказываю. Целую сына и последней сжимаю в своих руках ту, кого с гордостью и благоговением называю своей женой.
—Что тебе приготовить на ужин? — спрашивает она и я понимаю, что это ничто иное, как якорь. Со вчерашнего дня она бросает для меня якоря, которые будут держать меня крепко-накрепко привязанным к мысли о семье, доме, жизни.
—Я хочу твой томатный суп, Алья, — отвечаю, дотрагиваясь ладонью до ее щеки.
—Хорошо, —улыбается тепло, и я быстрым движением касаюсь губами ее лба.
Без лишних слов, одними взглядами мы сказали друг другу все самое главное.
Приезжаем в деревню, где нас уже ждёт толпа собравшихся у кафе мужчин. Со мной Кайя и большое количество охраны. Мы с братом заходим внутрь, а охранники проверяют нет ли у кого-то из пришедших оружия за поясом или в карманах.
—Кого боишься, Ага*? — выкрикивает кто-то из толпы, и я слышу несколько смешков.
Мне неприятно. Эти слова злят меня больше всего потому, что они правдивы. Я боюсь. Я боюсь потерять мою семью, не успеть прожить то счастье, которое выстрадал, которого так долго ждал. Я боюсь того, что будет с моими близкими, если со мной что-то случится.
—Дураков! — отвечаю громко, — Есть такие среди присутствующих?
Тишина в ответ. Кайя хмыкает, подавив смешок.
Я специально взял его сегодня с собой, чтобы учился вести дела, общаться с общиной, и в то же время, чтобы они привыкали к его присутствию и мысли о том, что он, возможно, будущий глава этих земель.
Наконец помещение наполняется. Я дожидаюсь тишины и начинаю говорить.
—Вы потревожили моих домочадцев, шумели, громили. Что вы хотели? Вот он я.
—А чего же вчера прятался? — опять кто-то не слишком храбрый, но очень болтливый выкрикивает с задних рядов.
—Я от вас что ль прятаться буду? Вас бояться? Как только узнал, что вы здесь устроили, сразу же приехал, — обвожу собравшихся тяжёлым взглядом, — Вам, вижу, плохо живётся. Еды нет, воды нет, жилья нет, денег тоже. Хозяин плохой. Так ведь, раз вы тут в мое отсутствие решили бунт затеять? Есть много земель в Мардине, я вас на своих не держу. И предателей не терплю. Кто останется, пусть остаётся, кто хочет, пусть уезжает.
—Но Шахин же имеет право...— решается возразить кто-то из жителей деревни, и его поддерживает несколько невнятных голосов.
—Твой брат имеет право на твою жену?
—Товбе эстафурулла*, господин, что ты такое говоришь?
—Не имеет! — хлопаю ладонью по столу, повышая голос, — Единственная вероятность — после твоей смерти, если ты не оставишь наследников, чтоб позаботились о ней.
Толпа перестает гудеть и начинает тихо перешептываться.
—Я уже говорил не раз и повторю снова: после Азема Алборы, глава этих земель сын Азема Алборы — Джихан Албора. Если не станет меня, то будет сын Азема Алборы — Кайя Албора. Есть ли здесь имя Шахин? Нет. Почему?
—Потому что он не сын Азема Алборы?
—Именно. Я не знаю, что он вам наобещал, что такого сказал, что вы ему настолько поверили, что забыли свою честь и верность...
—Он обещал, что будет много работы, много денег!
—Отлично, —понимающе киваю, — Вы не спросили, откуда он вам это все достанет? С лёгкой руки Байбарсов может быть? Я вас разочарую: у них свои люди есть, и они вам свою работу и свои деньги отдавать не захотят. Что тогда будет?
—Война...— проносится шепотом в толпе, —Да мы их!
—Вы их, они вас. Сколько семей останется без отцов? Жен вдовами, детей сиротами? Выйдите в перед, кто готов расстаться с жизнью прямо сейчас за эти обещания? Оставить свои семьи ни с чем? Если вы не цените свои жизни, я заберу их прямо здесь, — говорю я и встаю со своего места. Кайя тоже поднимается на ноги, глядя на меня.
И конечно, никто не выходит. Напротив, толпа теснится подальше от меня, чтобы никому не показалось, что этот шаг был сделан.
—Нет желающих, как вижу, — констатирую я, обводя взглядом смущенное моей отповедью молчаливое собрание.
Все прошло лучше, чем я рассчитывал. Все-таки действительно большинство агрессивно настроенных людей, осаждавших вчера особняк, были группой поддержки от Демира. Сегодня протестующие из числа жителей наших земель растеряли свой запал.
Замечаю краем глаза, как один из мужчин, стоящих в первом ряду толпы в противоположном от меня конце помещения приседает на корточки, чтобы завязать шнурок. Я уже собираюсь направиться к выходу из кафе, но за пару секунд мозг обрабатывает информацию об этом обычном, ничем не примечательном действии, и у меня срабатывает внутренний сигнал тревоги, хорошо натренированный за долгие годы жизни в Мардине. Снова бросаю взгляд на того мужчину и именно в это мгновение он выхватывает пистолет, закреплённый в районе щиколотки под широкой штаниной. Все происходит молниеносно. Он начинает палить в нашу сторону практически не целясь. Несколько выстрелов подряд. Стоящие рядом с ним местные жители сначала пригибаются, не сообразив, что происходит, а затем бросаются крутить стрелка вместе с подоспевшей охраной. Я наблюдаю за этим из положения лёжа на полу, потому что, когда началась стрельба я повалил Кайю на пол и упал следом.
Адреналин глушит боль только первые несколько мгновений. Постепенно она начинает расползаться по телу и сознанию, концентрируя все мысли и чувства на единственной точке на теле — месте, где в него вошла пуля.
***Алья***
Я уже успела поговорить с Наре, которая, не получив объятий от брата, совсем расклеилась и теперь льет слезы в своей комнате, пособирать пазл и порисовать с Денизом и теперь оказалась на кухне. Время течет мучительно медленно, словно проверяя на прочность мои нервы. Я принимаюсь варить любимый суп Джихана, задумчиво прокручивая в голове разговор с сыном.
—Мама, а мы мафия? — спрашивает ребенок, подыскивая подходящее место для очередного кусочка паззла. Я замираю на мгновение, впав в ступор от неожиданного вопроса.
—Откуда это взялось?
—Ну, тогда в Стамбуле, пока ждали самолёт, тетя Наре ещё плакала, а мы с братом Кадиром кино смотрели. Там тоже было много людей с оружием, и охрана, и похищения, и нападение на машину. Там говорили, что они мафия.
Я прихожу в ужас от того, что мой ребенок начинает понимать слишком много о нашей жизни в Мардине. То, от чего я так хотела оградить Дениза проникает в его беззаботный детский мир из всех щелей, потому что мы все увязли в этом по самую макушку.
—Нет, мой милый, мы просто очень сильная семья, у нас много земель, поэтому есть люди, которые завидуют и хотят быть как мы.
«Вместо нас», — добавляю про себя.
Помешиваю постепенно густеющий в кастрюле суп и замечаю, что у меня едва заметно трясутся руки. «Думай о хорошем, Алья», — шепчу себе под нос. Я полностью погружена в свои переживания и мысли. Мой телефон, который лежит на разделочном столе рядом с плитой, начинает звонить. Мелодия выдергивает меня назад в реальность настолько неожиданно, что я буквально подпрыгиваю от испуга. Роняю деревянную ложку и ярко красные капли разлетаются по светлой керамике пола.
Застываю на секунду, разглядывая их и отгоняя страшные ассоциации, наполняющие голову.
Пара секунд требуется мне, чтобы прийти в себя. Одной рукой хватаю телефон, другой отрываю кусок бумажного полотенца и, присев, начинаю вытирать пол.
—Алло?
—Алья Ханым?
—Слушаю.
—Вас беспокоят из больницы по поводу вашего мужа...—слышу эти слова и медленно оседаю на пол. Рассеянно смотрю на разводы на полу, смятый кусок салфетки в руке... Красный. Красный, как кровь.
—Алья Ханым? Алло?
—Да-да, я вас слушаю...—говорить получается с трудом.
—У вашего мужа огнестрельное ранение, он сейчас на операции.
—Я поняла. Сейчас приеду. Спасибо.
Кладу трубку. Ах, Джихан, ах... Слезы срываются с ресниц крупными каплями. Делаю глубокий вдох, вытираю щеки тыльной стороной ладони и поднимаюсь на ноги.
—Умю! Сестра Умю! — зову, параллельно пытаясь взять себя в руки.
—Госпожа Алья? —женщина приходит и, окинув взглядом представшую перед ней картину, тут же догадывается, — Что-то случилось? Музаффер? Джихан бей?
Она пугается моего вида, и я чётко осознаю, что мне просто необходимо собраться, как страшно мне бы ни было.
—В них стреляли, Умю. Джихан на операции. Мне нужно ехать в больницу.
—Поезжайте, скорее! Я тут приберу все. Аллах сохрани...—начинает молиться она.
—Спасибо...—бросаю на ходу, уже выбегая с кухни.
Захожу в спальню, хватаю сумочку и, только направляясь к выходу, понимаю, что мне надо сообщить плохие новости остальным обитателям особняка.
Первой я захожу к Наре. Она лежит на кровати с книгой. Пара минут на объяснения, еще пара минут, чтобы успокоиться и вот мы уже вместе поднимаемся к госпоже Садакат.
У меня чувство, что я барахтаюсь в болоте. Течение времени ощущается странно: то вязко и медленно, то резкими скачками, когда ты даже не замечаешь, как прошло десять минут. Свекровь реагирует на новость более бурно, чем я могла предположить. Ее накрывает гипертонический криз, и мы принимаемся срочно давать ей лекарства и воду с лимоном, чтобы сбить давление. Моя душа рвется, я должна была уже быть на пути в больницу, там мой любимый человек борется за жизнь на операционном столе, а вместо этого вынуждена оказывать медицинскую помощь Садакат Ханым.
Неожиданно в голову приходит другая мысль, которая пугает меня еще сильнее. «Почему Кайя не позвонил, чтобы сообщить о случившемся?».
—Наре, —подзываю золовку шепотом, — Позвони Кайе, они были там вместе, но от него никаких вестей.
Наре понимает ход моих мыслей и меняется в лице.
О, Аллах, что это за жизнь такая, в постоянном страхе потерять близких?!
—Я сейчас вернусь, —говорит Наре, однако стоит ей открыть дверь, как она нос к носу сталкивается с Зеррин.
На меня устремляется две пары зареванных глаз, и я начинаю предупреждающе качать головой в молчаливом жесте. Машу рукой «уходите», и сама направляюсь следом.
—Алие, куда ты, Алие…—стонет Садакат Ханым, выглядывая из-под свернутого влажного полотенца, лежащего у нее лбу.
—Спокойно, госпожа Садакат, я буквально на минутку. Я вернусь, и мы снова измерим ваше давление.
—Не уезжай без меня к Джихану! Слышишь? — продолжает приказывать она, хотя сил у нее сейчас едва ли хватит, даже на то, чтобы подняться с постели.
—Я не уеду без вас, не волнуйтесь, —обещаю и выскальзываю в коридор.
Зеррин испуганно плачет, рассказывая то, о чем я уже догадалась. Попали не только в Джихана. Зеррин звонили из больницы точно так же, как до этого позвонили мне. Первый экстренный контакт — это всегда супруга. Прошу ее взять себя в руки хотя бы ради малыша, который внутри нее тоже страдает от стресса. Отправляю Наре и Зеррин собираться в больницу и прошу не говорить ничего о Кайе его матери — второй удар нам ни к чему. Сама же продолжаю отдавать команды: Пакизе смотрит за Денизом, оставшаяся в особняке охрана готовит машины. Возвращаюсь к Садакат Ханым, прошу ее собраться с силами и встать. Мы поедем в больницу все вместе. Там и она сама, и Зеррин будут под присмотром врачей, а мы сможем выяснить в каком состоянии Джихан и Кайя.
Ощущение, что я сплю и мне снится кошмар. Все наваливается одно за другим.
Наре с Зеррин отправляю на отдельной машине. Достаточно будет одного взгляда на эту рыдающую в три ручья беременную девушку, чтобы свекровь догадалась, что беда случилась не только с ее средним сыном.
Помогаю госпоже Садакат подняться с кровати. Она не отвергает мою руку, как когда-то прежде.
—Платок…
—Давайте, я сделаю, —поправляю шелковый материал, покрывающий ее голову, — Вот так, все в порядке.
—Спасибо, — выдавливает она, не глядя мне в лицо.
Дорога до больницы проходит в напряженном молчании. Я просто смотрю в окно, свекровь молится шепотом.
Молитесь, госпожа Садакат, молитесь изо всех сил. Я слышала где-то, что материнская молитва самая сильная.
Добравшись до места, сразу же передаю ее в руки врачей, а сама бегу узнавать о состоянии мужа.
Демир на моем пути вырастает словно из-под земли. Я останавливаюсь метрах пяти от него, и он начинает медленно двигаться ко мне, напевая свое излюбленное: «Маленькая птичка, маленькая птичка…»
Чертов психопат.
—Маленькая птичка, приехала проведать муженька?
—Пошел вон! — не церемонюсь.
—Оф, Алья, тебе так не идет это все…—он подбирает слово, которое, кажется, крутится у него на языке, —…алборовское. Ты же из другого теста, моя дорогая.
—Ты что ли знаешь, из какого я теста, мерзавец? —шиплю ему в ответ и начинаю надвигаться на него.
Он замирает и наблюдает внимательно, словно стараясь не упустить ни одной детали, пока я подхожу к нему вплотную.
—А теперь слушай меня внимательно, — в моем голосе слышится сталь и от внимания не ускользает, как ироничная маска на его лице растворяется, — Если с Джиханом что-то случится, то я встану перед тобой. Если с Кайей, моим сыном или еще кем-то из моих близких что-то случится, то — Я! Встану! Перед тобой! Вот так, как сейчас, встану. И заставлю тебя заплатить за все. Понятно?
Произношу эти слова, высоко задрав подбородок, смотрю прямо в полные безумия глаза, черные, как и его душа.
—Видимо, я ошибся. Ты такая же Албора, как и они. Жаль, Алья…—уже без шуток отвечает на мои слова Демир, огибает меня и уходит.
У меня дрожат руки. От гнева, от страха. И, если защищать своих любимых значит — быть Албора, то я Албора на сто процентов, каждой каплей моей крови.
***Джихан***
Я прихожу в себя, с трудом открываю глаза. Очень хочется пить. Хорошая новость — я все еще на этом свете. Пытаюсь пошевелиться и тут же морщусь от острой боли в груди. Обшариваю глазами все, до чего могу дотянуться взглядом.
Больница. Интенсивная терапия. Никого рядом. Меня постепенно охватывает тревога. Пострадал ли кто-то еще в этой перестрелке? Что стало со стрелком?
Пересохшие губы слиплись, и я с трудом разлепляю их. Случайно сдираю кусочек кожи. Щиплет. Металлический привкус крови во рту. А так хочется просто воды.
Улавливаю краем глаза движение за большими стеклами, через которые из коридора можно наблюдать за пациентами. Поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с моей жизнью, моим домом, моим сердцем.
—Алья…—пытаюсь выговорить ее имя.
Смотрит на меня, прикрыв рот ладонью. Плачет?
Несколько секунд ей требуется, чтобы прийти в себя и она начинает звать врачей. Дальше все происходит быстро: медики проверяют какие-то цифры на мониторах, меняют капельницу, и я наконец-то получаю заветную воду. Пью жадно.
—Сильная жажда — это реакция на наркоз, —поясняет один из врачей.
Глотать и говорить становится легче. Я с облегчением снова откидываюсь на подушку.
—Моя жена, она была там, за стеклом…
—Да, Джихан бей, она все еще там. Она вас ждет. Мы сейчас переведем вас в палату.
Больше всего на свете я хочу отлепить от себя многообразие датчиков и иголок, встать на ноги и крепко обнять ее. Алья не хотела и боялась случившегося, но ее настрой, ее вера удержали меня здесь.
Я никогда не забуду этот день, потому что сегодня я видел, как выглядит смерть.
В воспоминаниях возвращаюсь на поросшее высокой пшеницей поле. При взгляде в одну сторону оно кажется бескрайним. Злак золотится на солнце и пускает волны по желтой глади где-то вдали, подчиняясь порывам ветра. Небо лазурно-голубое, ни облачка. Но стоит мне обернуться, как я осознаю, что стою на краю обрыва. Заглядываю в эту пропасть и вижу только бесконечную черноту. Ни дна, ни каменных отвесных склонов. Пустота. Я вглядываюсь в нее и в какой-то момент мне кажется, что это бездна смотрит в меня, а не я в нее. Ощущаю чье-то присутствие рядом. Кручу головой, в поисках невидимого наблюдателя. Но внезапно он оказывается совсем близко. Стоит рядом со мной, и я замечаю, что вместо лица у него такая же чернота, которую я только что наблюдал в глубине пропасти. Она прячется под глубоким капюшоном темного балахона.
— Ну, здравствуй, Джихан, — говорит существо и я, даже находясь вне реальности, ощущаю поток холода, окатывающий меня с головы до ног. Меня начинает потряхивать, как будто я вышел на мороз голым.
—Здравствуй…
—Ты подошел к концу.
Я отрицательно мотаю головой. Слов не находится. И я чувствую страх.
—Разве ты не устал? Постоянные проблемы, вечные дрязги. Ты уже сделал достаточно. Ты же хочешь покоя?
—Хочу, — соглашаюсь я.
—Он совсем рядом, —нечто обводит рукой, полностью скрытой под длинным рукавом одеяния распростертую перед нами пропасть, — Прыгай. Прыгай и все закончится.
Это странно, в первое мгновение мне кажется, что я готов послушаться. Идея покоя кажется заманчивой в этот миг. Но потом я вспоминаю об Алье, о нашем Джихане Денизе и останавливаюсь.
—Ты не нужен им, Джихан. Будем откровенны, у них от тебя одни проблемы. Освободи их и освободись сам.
Становится больно в груди. Я делаю шаг к краю. Вспоминаю встречу на дороге по пути в Албору, когда она не подала мне руки. Наше скомканное знакомство. Наши постоянные ссоры. Борьба — сначала за Джихана, потом за брак с ней. Алья всегда хотела сбежать. Ей плохо в Мардине. Внезапно я слышу ее голос, он будто звучит прямо в моей голове.
«Мы будем ждать тебя. И ты вернешься домой, Джихан, слышишь?.. вернешься домой. К нам. Я так люблю тебя Джихан, я дышать не могу без тебя. Что тебе приготовить на ужин?»— и эти фразы будто отрезвляют меня.
Томатный суп. Она сварила для меня мой любимый суп.
Я не хочу покоя. Я хочу быть рядом с моей семьей.
—Ты не нужен им, Джихан…—повторяет Тьма в балахоне.
—Зато они мне нужны. Я люблю их.
—Освободи их.
—Ты все врешь! —кричу я, — Они ждут меня! Они меня любят!
—Прыгай.
—Не прыгну! Я хочу назад, к моей Алье.
Тьма тяжело вздыхает и этот вздох превращается в резкий порыв ветра, проносящийся в глубине пропасти.
—Люди… Какие же вы неугомонные. Всегда так цепляетесь за жизнь…
Я готов драться с этим существом, но оно просто разворачивается и не идет, а будто плывет, удаляясь от меня.
—Значит не сегодня… До встречи, Джихан, —говорит Тьма через плечо, слегка повернувшись капюшоном в мою сторону, а затем просто растворяется пылью.
Только в эту секунду я понимаю, с кем говорил.
Меня вывозят из палаты интенсивно терапии и в мою руку тут же вцепляются тонкие прохладные пальцы. Она рядом. Жует губы, борясь со слезами, грозящими сорваться с ресниц.
—Не плачь…—шепчу ей, но не уверен, услышала ли, поэтому прочищаю горло пытаюсь сказать громче, —Я вернулся. Не плачь.
Но мои слова обладают обратным эффектом и любимое лицо искажается в маске скорби. Тонкие пальцы сжимают мою ладонь крепче прежнего.
Мы оказываемся в палате. Алье приходится отпустить меня. Она говорит с врачом, а потом все уходят, и мы остаемся вдвоем.
—Джихан…— выдыхает она и садится рядом со мной на край кровати.
—Если ты будешь и дальше плакать, то я подумаю, что ты расстроена тем, что я выжил.
Мои слова имеют ожидаемый эффект и Алья тут же ершится. Обожаю, ее злить. Просто обожаю ее.
—О чем ты думал, Джихан, — начинает ворчать она, будто это я виноват, что в меня стреляли. Но я понимаю, что это что-то вроде защитной реакции.
—Будешь смеяться, но последней мыслью было: «Алья рассердится», —говорю почти правду, перед тем как отключится на полу в деревенском кафе я думал о ней и данном обещании вернуться.
—Все шутишь…—она качает головой и гладит меня по щеке кончиками пальцев, —Я так испугалась...
—Я тоже. Умереть, не поев напоследок твоего супа не входило в мои планы.
—Джихан, ты правда чуть не умер. У тебя была остановка сердца во время операции.
—Я знаю.
—Врач сказал?
—Нет, не говорил. Но я знаю, — она смотрит на меня с непониманием и сомнением, —Я видел ее, Алья. Я видел смерть. Она пришла за мной.
—Что ты такое говоришь?
И я рассказываю ей, где побывал и о том, что единственным, что заставило меня вернуться, единственным, что заставило отступить даже смерть — была Алья и моя к ней любовь.
***Алья***
Джихан быстро восстанавливается после ранения в грудь. Ему невероятно повезло, что пуля не задела сердце. Нам всем повезло.
Рана Кайи тоже заживает хорошо. Он получил ранение в бедро и теперь немного прихрамывает, но врач назначил физиотерапию и вскоре он восстановится полностью.
Я хочу забыть тот день, когда произошла перестрелка и последующие два дня, которые Джихан провел между жизнью и смертью. Пользуясь своим положением врача этой больницы, я поднялась на галерею — стеклянный балкон, с которого можно наблюдать за операцией. Я слышала и видела все, что происходило в операционной. В секунду, когда мониторы подали сигнал сначала о фибрилляции желудочков, а затем об асистолии, я, казалось, умирала вместе с моим мужем. Сил смотреть на то, как команда хирургов пытается вернуть его к жизни не было, ноги стали ватными, поэтому просто опустилась на пол, обняв колени. Говорила с ним. «Ты обещал вернуться. Ты обещал. Не оставляй меня, пожалуйста…»— шептала я. И его сердце завелось. За эти короткие мгновения постарела, наверное, сразу на сто лет.
Потом он лежал за стеклом, увитый проводами, а я смотрела, часами смотрела на него и просила быть сильным. Меня не пускали к нему надолго, не положено из-за высоких рисков внутрибольничных инфекций и бактериальной опасности.
Мине все время бродила кругами. Не знаю, наслаждалась она зрелищем или беспокоилась о Джихане. Но стоило ей столкнуться с Наре у отделения интенсивной терапии, как та спустила на директора больницы весь стресс, скопившийся за последние дни. Я даже на секунду забеспокоилась, не придется ли мне разнимать этих двоих. Но после того случая Мине на горизонте больше не появлялась, как и Демир после моего столкновения с ним в коридоре в день стрельбы в деревне.
Человека, который ранил Кайю и Джихана, арестовали. Его скрутили сами же жители деревни, присутствующие на месте, и передали жандармам. Я не удивилась, когда узнала, что он был наемником и в нашей деревне даже не жил. Однако, своего заказчика стрелок так и не сдал, наотрез отказавшись давать любые показания.
Люди из Алборы тоже приезжали в больницу справится о здоровье своего Аги*. Наре растерялась при виде толпы, разговаривать с ними пришлось мне. Они ждали во дворе больницы и стоило приблизиться, как до моего слуха донесся громкий шепот: «Жена господина Джихана идет! Жена идет!»
—Госпожа, добрый день! —обратился ко мне один из мужчин, выйдя вперед, — Пусть останется в прошлом. Мы хотели узнать о состоянии господина Джихана.
—Господин Джихан жив и скоро, даст Аллах, будет здоров, —отвечаю я.
—Слава Аллаху! — выдыхает толпа.
—Чему же вы радуетесь? Вы же так хотели сместить моего мужа с поста главы? — не сдерживаю свой язык, потому что я настолько нанервничалась и устала, что сил нет «держать лицо», — Посмотрите, что вы наделали своими бунтами и тем, что как дети малые поддались на провокации каких-то мерзавцев. Джихан бей — залог благополучия всех, кто сейчас находится здесь, — рисую указательным пальцем круг в воздухе, — Меня, вас… Всей Алборы. Как вы можете поддерживать нечто подобное? Почему не заставили тех, кто поддался на провокацию прийти в себя? Не вразумили их? А кто-то из присутствующих наверняка и в самом бунте участвовал… М-м-м? Не права я? Как вы не сгорели еще от стыда на этом самом месте?
—Простите нас… — отвечает за всех пожилой мужчина, вступивший первым со мной в диалог.
—Пусть Всевышний вас простит. И научит благодарности и преданности.
Мужчины стоят передо мной, кто-то смотрит в сторону, кто-то себе под ноги. Они напоминают натворивших бед детей, которых хорошенько отчитали за провинность.
—Пусть останется в прошлом, Ханыма*, — говорит их лидер и хор голосов подхватывает эти слова.
«Ханыма…Ханыма…»—продолжаю слышать я за своей спиной, когда, попрощавшись, разворачиваюсь и возвращаюсь обратно в больницу.
Я уволилась с работы. И стоило только Джихану немного окрепнуть и встать на ноги, как он принялся ездить куда-то «по делам», как он это называл. Делал он это невзирая на мои протесты. Но в один из дней после завтрака он вдруг предложил мне прогуляться.
—Прогуляться?
—Да, поедем в город, проветримся немного. Выпьем кофе где-нибудь.
—Если господину угодно выпить кофе, я немедленно сварю. Или кофе сестры Умю уже не подходит, —обиженно вполголоса откликается Умю на его слова, убирая со стола.
—Дорогая наша Умю, твой кофе прекрасен, —добродушно отвечает Джихан на ее ворчание, и она тут же расплывается в довольной улыбке.
Я смотрю на него и в очередной раз меня охватывает ужас от мысли, что я чуть было не потеряла моего мужа.
В свете последних событий, сидя в больничной палате у его постели, я много размышляла. А что, если бы я не приехала в Мардин? Никогда не узнала бы Джихана. Если бы не завещание Борана, мы не поженились бы и не полюбили бы друг друга. Мне становится не по себе от этих мыслей. Потому что я больше не представляю себе жизни без Джихана, не помню и не хочу вспоминать как это — жить без него.
Мы потеряли много драгоценного времени из-за ссор, ревности, нерешительности и гордости. «Сердце должно быть большое-большое. А гордость маленькая», —вспоминаются мне слова жены дяди Шахмуза, и я делаю себе пометку в уме, что надо бы съездить и навестить их.
Джихан привозит меня в город и ведет к небольшому двухэтажному зданию. Дверь без вывески он отпирает сам и пропускает меня внутрь.
—Как тебе? — спрашивает, осматриваясь по сторонам, словно видит впервые или пытается взглянуть на помещение моими глазами.
—Что это, Джихан?
—Твоя клиника, Алья.
—Моя?.. —все слова словно выветрились из головы.
Снова кручу головой и начинаю видеть стойку ресепшн на небольшом пятачке у входа, вырастающие в моем воображении стены кабинетов, диванчики для ожидающих приема пациентов. За минуту я придумала, как все здесь должно выглядеть.
—Тебе нравится? — уточняет Джихан.
—Очень! Очень нравится! — я улыбаюсь и обнимаю его за шею.
—Я купил это помещение для тебя. Ты можешь пригласить дизайнера и обустроить тут все, как надо.
Его глаза такие теплые, лучистые и меня переполняют любовь и благодарность. Прикасаюсь к его губам поцелуем и отчаянно хочу верить в то, что все плохое осталось позади. Побродив еще немного по моей новой клинике, выходим на улицу. Джихан запирает за нами дверь и отдает мне ключи.
—Прошу, ходжам. А, ну и не забудь про вывеску, —напоминает он, указывая на пространство над входом, — Клиника Альи Алборы. Красиво будет.
Я готова пищать от восторга, словно ребенок. Это новый этап нашей жизни. Пусть все будет прекрасно, мой бог, пожалуйста!
С этого момента я погружаюсь в приятные хлопоты по ремонту и обустройству нового рабочего места. Эскизы с дизайнером, затем выбор материалов, мебели. Каждый раз, приезжая туда, я вижу, насколько преображается помещение и то, как моя фантазия превращается в реальность.
Тревога постепенно отступает и жизнь становится размеренной и спокойной. В деревне все тихо. Люди, похоже, действительно осознали свою ошибку. Но местные жители зовут меня теперь не иначе, как «Ханыма» и каждый раз при встрече с Джиханом непременно передают мне привет и свое почтение.
О том, как я отчитала их у больницы мой муж узнал на встрече в деревне, когда впервые приехал туда, оправившись от ранения. Ему необходимо было доказать всем, что случившееся не сломило ни его дух, ни здоровье. Поговорив с жителями земель, выслушав их просьбы и жалобы, он был крайне удивлен, когда они поинтересовались, как поживает Ханыма. Сначала он не понял, что речь идет обо мне, поэтому уточнил, чем вызван их интерес. В ответ ему поведали о сцене во дворе больницы и сказали: «Твою госпожу, Джихан бей, нужно бояться. Мы думали она нас побьет прямо там. Но теперь мы знаем, что наша деревня в надежных руках, твоих и твоей Ханымы. Да и сказала она все правильно, хорошо сказала».
Джихан рассказал эту историю при всех, когда мы собрались за ужином. Его эта ситуация позабавила и по его интонации было заметно, что он горд. Мне же было не так весело, потому что я сразу заметила, как напряглась госпожа Садакат при упоминании самого высокого звания, доступного женщине в мардинских землях.
Я хорошо помню, как вся внутренне сжалась, готовясь к очередному скандалу со свекровью. Однако, она промолчала, что немало удивило не только меня, но и Наре. Позже, сидя с кофе на террасе, она сама затронула эту тему.
—Алья, я очень удивилась маминой реакции на рассказ Джихана.
—Честно говоря, я тоже.
—У меня впечатление, что она сильно сдала после всего случившегося. Я даже немного волнуюсь.
—Да, похоже, что это сильно ее подкосило.
—Как думаешь, почему она ничего не сказала?
—Я правда не знаю, Наре. Может быть тебе лучше спросить у нее?
—Ну уж нет. Если честно, мама после удара мне нравится значительно больше. Не буду говорить. Пусь так останется, что бы за этим не стояло.
Ах, Наре, милая Наре…
Я представляю, как болит ее разбитое сердце, но она остается все такой же светлой, доброй и оптимистичной, несмотря ни на что.
Случившееся с Джиханом несчастье стерло все обиды и злость. Наре помирилась с братом в тот же день, когда он пришел в себя.
Но, сколько боли было в ее глазах, когда Шахин, узнав о случившемся с Джиханом и Кайей явился в больницу. Он пытался поговорить с ней, однако Наре даже не стала его слушать.
—Для меня ты умер, — шепчет она, изо всех сил стараясь не заплакать у него на глазах, а затем разворачивается и уходит.
—Наре, но это не я! Я никогда не хотел причинить вред Джихану или Кайе. Невестка! Ты веришь мне? Это не я нанял того человека.
—Шахин, тебе лучше уйти.
—Невестка… Я клянусь Аллахом, это не моих рук дело.
—А прослушка с маячком в телефоне Наре? А наше похищение? — молчит, потупив взгляд, — Как ты мог так предать ее доверие? Как ты мог так предать Джихана? Нас всех.
—Ты не понимаешь, невестка.
—Да, я действительно не понимаю и никогда не пойму.
—Я должен быть главой Алборы, чтобы Наре была со мной. Иначе Джихан ее мне не отдаст.
—А ты Джихана спрашивал? Ты пришел к нему, как человек и попросил его воссоединить вас с Наре? —удивленно хлопает глазами. Похоже такая мысль ему в голову даже не приходила.
—Я попрошу…
—Поздно, Шахин. После всего, что ты натворил с Демиром ли, с твоим ли отцом, поздно просить о чем-то Джихана. Да и Наре больше не хочет тебя видеть. Ты разбил ей сердце. Уходи, пожалуйста.
Поразительно, насколько недальновиден может быть человек, смотря только в одну точку, только на свою проблему. Ведь они с Джиханом вместе росли, неужели он не узнал за столько лет, какой Джихан человек? Достаточно было посмотреть на ситуацию шире и стало бы совершенно очевидно, что чтобы быть с Наре совершенно не обязательно быть главой Алборы. Обдумывая это, я пришла к выводу, что Шахин все же лукавил в этом нашем разговоре. У всех нас перед глазами пример невозможной любви, которая стала в итоге не только возможной, но еще и счастливой: Зеррин и Кайя.
Они не хотели разлучаться, рискнули и не прогадали. Да, при поддержке Джихана, но все устаканилось в итоге. Потому что Джихан, как человек, терявший любовь, всегда на ее стороне, за нее.
День открытия моей клиники все ближе. Внутри все готово, персонал нанят, и я с нетерпением жду, когда смогу принять своих первых пациентов. Мы много обдумывали с Джиханом и Эролом концепцию, юридические моменты и то, как можно организовать не только прием платных пациентов, но и помогать женщинам, у которых нет страховки или возможности обращаться за платными услугами.
Я вложила в эту клинику всю душу и теперь, когда я прохожу по пустым помещениям, осознаю, что люблю каждый ее уголок. Она получилась очень уютной и стильной.
Завтра будет праздник. Мы перережем красную ленточку в торжественной обстановке и начнем свою работу. У входа уже красуются несколько поздравительных венков*, которые мне прислали по случаю открытия знакомые и фирмы, с которыми мы сотрудничали на этапе создания клиники.
Я задерживаюсь на ресепшене, чтобы в сотый раз проверить последние штрихи. Неожиданно дверь кто-то дергает, пытаясь войти.
«Наверное Джихан приехал», — думаю я и с широкой улыбкой направляюсь к выходу.
—Иду, иду, мой ага, — говорю я нараспев, отпираю дверь и потрясенно замираю на пороге.
*Товбе эстафурулла — Выражение «tovbe estağfurullah» на русский язык переводится как «Прошу прощения у Аллаха» или «Прибегаю к прощению Аллаха». В некоторых контекстах, особенно в турецком, "estağfurullah" может использоваться для выражения удивления или даже небольшого неодобрения, как аналог "Боже упаси!" или "Не дай Бог!".
*Ага — В современной Турции ага — форма обращения к землевладельцам.
*Ханыма, ханым ага — Словосочетание "hanım ağa" переводится на русский язык как "госпожа-ага" или "женщина-ага". В турецком языке "hanım" означает "госпожа", "дама", а "ağa"- "ага", "староста", "глава". Вместе эти слова могут обозначать женщину, занимающую руководящую должность или имеющую высокий социальный статус в сельской местности или среди определенной группы людей. Поскольку в турецком языке буква ğ не передает звука, слово в турецкой речи звучит, как «Ханыма» с длинным «а» на конце.
* В Турции принято дарить или присылать венки, напоминающие внешне привычные нам надгробные, в качестве поздравления на открытия заведений, магазинов, клиник, а также на свадьбы. На ленте, украшающей венок, указывается даритель.