Слышу тебя сердцем

В палате было тихо. Медленно наступало утро. Бледный свет проникал сквозь жалюзи, ложась полосами на белоснежные простыни. Всё здесь дышало стерильностью и покоем, как будто сама боль затаилась где-то в углу, боясь потревожить тишину.

Джози лежала неподвижно. Несколько часов, затем сутки, затем вторая ночь. Состояние было стабильным, но она не открывала глаз.

И вот — утро третьего дня.

Сначала — лёгкое движение пальцев. Потом чуть дрогнули веки. Медленно, тяжело, как будто она пробиралась сквозь воду, Джо приоткрыла глаза. Мир расплывался, свет резал. Она моргнула, слабо нахмурилась и попыталась сосредоточиться.

Белый потолок. Капельница. Звук монитора где-то рядом. Грудь слабо поднималась, дышать было тяжело, но она жила. Снова.

"Где я?.."

Голова болела. Тело казалось ватным. И только один вопрос бился в сознании — неотвязный, тревожный.

"Он... был здесь? Или мне это всё приснилось?"

Она медленно повернула голову — и увидела его.

Эван сидел в кресле у кровати, согнувшись вперёд, локти на коленях, голова опущена. Он явно заснул сидя — уставший, небритый, с тенью под глазами. На нём была та же одежда, что и два дня назад. Его ладонь всё ещё лежала рядом с её рукой — близко, как будто он держал её всю ночь.

Она посмотрела на него долго. Молча.

И всё в ней сжалось.

Он вдруг шевельнулся, почувствовав взгляд. Открыл глаза. Увидел её.

И сразу — выпрямился. Вдохнул резко:

— Джо?

Она молчала. Смотрела холодно и ровно.

— Ты проснулась... — он выдохнул почти беззвучно. — Боже... ты проснулась.

Она не улыбнулась.Голос её прозвучал тихо, глухо — будто где-то внутри что-то треснуло:

— Что ты тут делаешь?

Он замер. Она смотрела прямо, без слёз, без улыбки. Только глаза — чуть мутные, уставшие — выдали, как много боли в этом спокойствии:

— Почему ты не отмечаешь свою победу? — спросила она, по-прежнему спокойно, почти шепотом. — Со своей девушкой. Или с друзьями. Или с кем-то другим?

Он не понял сразу. Потом — догадался:

— Джо...

— Зачем ты здесь, Эван? — её голос дрогнул, но она сдержалась. — Зачем сидишь рядом с той, которая была просто "развлечением"... четыре года назад?

Она отвернулась. Медленно. Словно даже поворот головы был подвигом:

— Ты ведь тогда мне всё сказал. Чётко. Без шанса на «передумал».

В палате снова повисла тишина. Тяжёлая, жгущая. А он — молчал. Потому что понял: то, что он чувствовал, всё это время было ничто по сравнению с тем, что хранила она.Он не отводил взгляда. Она лежала, измождённая, слабо дыша через кислородную трубку, но внутри — горела. И этот огонь, сдерживаемый годами молчания, теперь прорывался наружу. Не криком. Не слезами. А тихими, острыми словами, от которых Эвану становилось труднее дышать, чем ей.

— Так зачем ты тут? — повторила она. — Что, снова решил поразвлечься?

Он открыл рот, но она не дала ему ни секунды:

— Спасибо, конечно. Но ты ведь теперь вроде как не слепой, да? — её голос стал холоднее. — И точно не инвалид. Так что, думаю, на тебя теперь любая клюнeт. И тебе не придётся изображать интерес к той, кто тебе никогда не была нужна.

Его пальцы дрогнули. Но он не перебивал.

— А, да... — добавила она, поворачивая голову к нему, взгляд острый, как нож. — Ты ведь теперь меня прекрасно видишь. Видишь мое лицо. Ну и как тебе?

Она выдержала паузу. Глаза блестели, но не от слёз — от ярости, обиды, боли, которую она слишком долго держала внутри:

— Наверное, хуже, чем ты себе представлял, да? Не как твои фанатки, не как те, кто стоит в первом ряду и орёт твоё имя.

Грудь её тяжело поднялась:

— Что, разочаровался? Увы, я не такая красотка — как ты думал. Я абсолютно обычная...

Эти слова будто хлестнули по его лицу.

Он встал. Подошёл ближе. Не быстро — как человек, которому каждое слово, брошенное ей, отзывается эхом в сердце:

— Хочешь, чтобы я сказал тебе, что не разочарован? — он говорил тихо, но твёрдо. — Хочешь услышать, что ты самая красивая? —Что лучше тебя никого нет и не будет?

Она не отвечала. Только смотрела. Исподлобья. Как будто ждала: ударит ли он теперь? Словом, взглядом, жестом?

— Нет, Джо. Я тебе скажу правду..

Он опустился на колени рядом с кроватью. Его лицо оказалось на уровне её взгляда:

— Я здесь потому, что не могу дышать без тебя. Потому что я не был жив, пока не увидел тебя снова. Потому что, когда ты лежала в крови на льду, я молился — впервые в жизни. И знаешь что просил?

Он накрыл её руку своей, осторожно, как будто она могла снова исчезнуть:

— Не дай мне снова потерять её. Только это.

Он замолчал. Их дыхание — тяжёлое, синхронное — наполнило тишину:

— Я не пришёл поразвлечься с тобой. Я пришёл вернуть тебя в свою жизнь. Потому что без тебя — я не жил...я просто существовал...

Она молчала.Глаза всё ещё смотрели в его сторону, но уже не так остро — скорее пристально, внимательно, как будто пытались прочитать, насколько искренни его слова.

Но губы оставались сжаты.
Лицо — неподвижным.
Она не дрогнула и не заплакала.
Не отвернулась. Но и не поверила.

И это молчание было громче любого обвинения.

Эван чувствовал, как в груди сжимается что-то тяжёлое и вязкое, как с каждым её безмолвным взглядом он снова и снова переживает те слова, что когда-то произнёс, выталкивая её из своей жизни.

Но он не отступил:

— Я знаю, ты мне не веришь, — сказал он, тише. — И, честно, у тебя есть полное право на это. Я наговорил тебе ужасные, омерзительные вещи. Не потому, что они были правдой. А потому, что я был трусом.

Он медленно встал с колен, но остался рядом, чуть пригнувшись, чтобы быть на уровне её взгляда. Говорил спокойно. Без пафоса. Только с болью — той, что уже не скрыть:

— Я не хотел, чтобы ты осталась со мной из-за жалости. Я не хотел быть балластом. Слепым, беспомощным, сломанным. А ты... ты была вся из света. Из движения, из музыки, из мечты.— Я думал: если я скажу тебе, что ты для меня была — просто игрой — то ты уйдёшь.Разозлишься на меня и возненавидишь, забудешь и станешь сильнее. И когда-нибудь станешь той — кем мечтала..

Он провёл рукой по лицу. Словно стирал с себя остатки прежнего:

— Я потерял зрение — и вместе с ним себя. А потом потерял тебя. И понял: второе было гораздо страшнее..

Она по-прежнему не отвечала. Только ресницы дрогнули.

Он снова наклонился ближе, его голос стал почти шепотом:

— Когда я тебя увидел на матче... я подумал, что схожу с ума. Ты стояла в толпе и смотрела на меня.И всё во мне закричало. А потом ты ушла, а я... Я боялся, что снова всё потеряю, не успев даже сказать, что ты — самое важное, что у меня было, есть и всегда будешь.

Он прижался губами к её ладони. Бережно. Как будто это был обет:

— Мне не нужно прощение, Джо. И даже шанс. Я просто хотел, чтобы ты знала: всё, что было — правда. Я любил тебя тогда. Люблю сейчас.— И если ты никогда не захочешь смотреть на меня снова — я пойму.— Но ты должна знать... что всё это время ты была моей единственной. Моим самым близким и родным человеком.Моим Чудом.

Она молчала.И это молчание было не пустотой — а бурей, которую он разбудил внутри неё.

Эван всё ещё стоял у кровати. Его пальцы дрожали, и он чувствовал, что слова, которые собирался сказать дальше, уже подступали к горлу. Что-то важное. Последнее. Он не знал, изменит ли это что-то, но... хотел попробовать. Хотел сказать ей ещё раз, по-другому. Может быть, чуть мягче. Может быть, прощаясь.

Он открыл рот, сделал шаг ближе — и в этот момент дверь палаты отворилась.

Вошёл врач. Средних лет, с планшетом в руке, в тёмно-синей форме, на лице — деловое, собранное выражение. Он взглянул на Джо, и, заметив, что она проснулась, сразу подошёл ближе.

— Доброе утро. Рад видеть, что вы пришли в сознание. Как самочувствие?

Но прежде чем Эван успел хоть что-то сказать, прежде чем врач успел начать объяснять состояние, прогнозы, лечение — Джо заговорила. Впервые не холодно. Впервые — с тревогой в голосе, почти с мольбой:

— Скажите, — она посмотрела прямо на врача, игнорируя Эвана, — когда я смогу снова танцевать?

Он застыл. Врач тоже:

— Простите?

— У меня через три месяца... — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки, — мировой танцевальный конкурс.Возможно, самый главный в моей жизни. Это огромный шанс для меня. Я тренировалась четыре года. Каждый день. Это очень важно. Очень.

"Танцевать. Она думает о танцах", — пронеслось у Эвана.

"Даже сейчас. Когда едва говорит. Когда глаза ещё слабо фокусируют свет — она держится за свою мечту."

Врач опустил глаза в планшет, пролистал записи, прищурился. Потом посмотрел на неё серьёзно:

— Джози, вы перенесли серьёзную операцию. Была большая кровопотеря, разрыв артерии, мышечные волокна повреждены. Мы делали всё, чтобы сохранить подвижность, и нам это удалось. Но восстановление займёт время.

Она молчала. Но её глаза — они умоляли. Она не просила волшебства. Она просила шанс.

— Я не хочу давать вам ложную надежду, — добавил он мягче. — Восстановление будет долгим и тяжёлым. Возможно — с полным возвращением функции. Возможно — нет. Всё будет зависеть от реабилитации.— Но через три месяца... — он замялся. — Скорее всего, вы ещё не будете готовы. Простите.

Она смотрела на него, и Эван видел, как её губы чуть дрогнули, будто она вот-вот сорвётся. Но вместо этого она кивнула. Очень медленно:

— Спасибо.

"Она не плачет. Она не кричит. Но я вижу — сейчас в ней всё рушится", — думал Эван, не отводя взгляда.

"Это же её мечта. Она так долго шла к этому. Это её путь. А я... снова стою рядом, когда её ломает изнутри."

Он сжал кулаки, опустил голову, чтобы не выдать, как сильно всё это резало внутри.

А Джо отвернулась к окну, глаза устремились куда-то в свет за жалюзи. И в этой тишине в голове у неё звучало только одно:

"Почему снова? Почему тогда я уехала, чтобы исполнить мечту... а теперь она снова ускользает от меня?.."

После слов врача в палате повисла тяжёлая тишина. Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, оставив их наедине — с болью, с разочарованием, с тем, что нельзя исправить одним касанием.

Джо продолжала смотреть в окно. Глаза её не блестели — слёзы словно застыли где-то глубоко внутри. Она молчала. Долго. Слишком долго. Эван не знал, стоит ли говорить, стоит ли трогать её, или просто... ждать.

Он не уходил. Просто стоял рядом. Ждал, как тогда, в коридоре, когда двери операционной были закрыты.

"Скажи хоть что-нибудь. Только не молчи так..." — билось у него в голове.

И она сказала.

Тихо. Устало. Но со странной интонацией — будто что-то внутри неё щёлкнуло, будто боль, переваренная за эти минуты, обрела форму:

— Хочешь, теперь ты на меня поработать?

Эван резко поднял взгляд. Она медленно повернулась к нему. Глаза всё ещё были тусклыми, но в уголках губ появилась слабая, грустная, почти нежная улыбка:

— Будешь моим помощником, Эван Марлоу?

Он застыл. Сердце дернулось.

И тут же, в одно мгновение, в голове вспыхнуло воспоминание.

Четыре года назад. День, когда Джо впервые вошла в его дом.Его мать сделала ему тогда "сюрприз" в виде наглой девчонки,которая не жалела его и относилась к нему не как к «инвалиду» — а как к обычному человеку.

"В начале она меня так бесила."
"А потом... просто не смог жить без неё."

Он смотрел на неё сейчас — лежащую в больничной кровати, слабую, но всё ещё гордую, всё ещё с характером, всё ещё готовую не сдаться.

И понял: всё поменялось местами.
Теперь он — её помощник.

— Да, — выдохнул он, чуть улыбнувшись в ответ. — Официально.

"Она пустила меня ближе. Не простила. Но... пустила."

Он сел рядом, не прикасаясь. Просто — был рядом. Потому что теперь его место было там, где она.

Она отвернулась к окну, тихо, будто устала. Белая простыня аккуратно лежала на её теле, капельница капала размеренно. Казалось, боль немного отпустила, но только снаружи. Внутри всё ещё стояла буря.

Эван сидел рядом, не двигаясь. Просто слушал её дыхание. Смотрел на контур её лица в утреннем свете. Словно боялся, что если моргнёт — всё исчезнет. Опять.

И вдруг, прямо перед тем, как её веки начали медленно опускаться, она произнесла:

— Но сыграл ты... и правда классно.

Голос был еле слышен, как будто сквозь полусон:

— Это было... — она сделала короткую паузу, вдох, — самое лучшее, что я видела в своей жизни.

Эван не сразу нашёл, что ответить. Она уже закрыла глаза. Осталась тишина. Только свет. Только пульс.

"Самое лучшее..."

Он опустил взгляд, едва заметно улыбнулся. И в этот момент, внутри, будто что-то потеплело. За долгое время — по-настоящему.

"Это всё — из-за тебя, Джо. Ты была в каждом моём шаге. В каждом толчке коньков по льду. Я не вернулся ради хоккея. Я вернулся, потому что знал: если ты когда-нибудь увидишь меня... ты будешь мной гордиться."

Он посмотрел на неё снова. Спящую. Спокойную. И впервые за четыре года в его сердце стало по-настоящему тихо.

"Ты всегда была моей силой. Моим светом. Моим Чудом."

Он откинулся в кресле, не отводя глаз. И остался рядом. До следующего утра.