1
– Я не женюсь на ней, – Намджун сжимает кулаки и горящими глазами прожигает дорогой серый пиджак отца.
– Я не спрашивал тебя, а поставил перед фактом, – Ким Хёнчжун даже не оторвал глаз от монитора компьютера для разговора с сыном, он изучал отчёт по продажам и одновременно слушал недовольного Намджуна.
– Отец! – Ким-младший, не в силах удержаться на своём месте, привстаёт, громко отодвигая кресло. – У меня вообще-то есть девушка, и ты знаешь об этом, – Джун, поборов всплеск эмоций, спустя пару секунд стыдливо садится на место, приглаживая волосы, смущаясь своей вспышки, но ничего не может поделать с негодованием, оно выливается из его ушей и с полных губ капает невысказанными ругательствами. И Киму-старшему нужно приложить огромные усилия, чтобы не рассмеялся.
– И?
– И?! Я люблю её, отец! – Джун откровенно зол, что приходится говорить подобные очевидные вещи, словно учить кого-то умножать два на два, учить же этому собственного отца он точно никогда не собирался.
– Ты о той посредственной девочке? Если да, то даже слышать ничего не хочу. Я от тебя большего ожидал, – последние слова немного задевают, потому что обижают в первую очередь дорогого парню человека, а ведь это ранит нас больше всего. Когда кто-то берётся судить о тех, кто запал нам в душу, хладнокровно и предвзято выносят приговор, не пытаясь отыскать преимуществ, и мы почему-то не имеем силы возразить и доказать, что все их слова - полная фальшь.
Ким, например, не может, потому что его отец не бывает неправым, он даёт лишь верные ответы, правда, сейчас они напарываются на то, что тревожит сердце сына, и мир рушится на глазах, покрывая трещинами приближающегося коллапса, когда привычное законодательство в лице отца пересекается с личными волнениями.
— Мне не восемнадцать, я уже сам могу решать, что делать со своей жизнью, и мы не в семнадцатом веке, если ты вдруг потерялся во времени, сидя взаперти в своём кабинете, — Намджун сжимает гнев в тиски, поворачивая монитор к себе и тут же встречаясь с уставшими глазами за двумя стёклами очков.
— Да, за свою жизнь ты можешь отвечать, хотя я и в этом порой сомневаюсь. Однако не думаю, что ты уже готов принимать какие-то решения насчёт компании, а это касается именно её. Тебе нужна достойная партия, чтобы встать во главе компании.
— Вот именно! Так позволь мне самостоятельно разобраться, какая женщина… Стоп, что ты сказал? — бедный Намджун от такого количества информации, которую невозможно быстро переварить, оседает и пытается научиться дышать заново в реальности, где на него скидывают практически одновременно две совершенно нереальные новости, которые ему придётся принять и понять. — Я не ослышался?
— Нет, — Хёнчжун разворачивает экран к себе обратно, возвращаясь к беспрерывному потоку цифр.
— Ты хочешь отдать мне MONO? Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда, — на пару минут в комнате воцаряется полное молчание, прежде чем отец решает чуть-чуть успокоить собственного сына. — Не прямо сейчас и даже не через год, но в скором будущем.
— Не поверю, что ты откажешься от неё, — Намджун откидывается на спинку, ожидая, как отец сейчас сознается в том, что всё сказанное ранее — шутка. По-другому и быть не может. Наверное.
— Не верь, но я это сделаю. И если ты не женишься на Т/и, компания достанется кому-нибудь другому. У тебя всё ещё есть выбор, а у меня - другие кандидаты.
Звучит как издёвка из уст того, кто прекрасно знает, как Ким Намджун хочет эту компанию, сильнее, чем любую женщину в мире. Не зря же он горбатился со школы, чтобы в итоге занять место отца, не зря он слал к чертям развлечения и обычную мирскую жизнь, погребая себя под учебниками, становясь лучшим специалистом из лучших.
Отец знает, как упёрт его сын, понимает, что тот не отступится теперь, поэтому в данной ситуации в глазах Кима-младшего только один выход, и действия отца - не больше, чем просто шантаж. Молодому человеку только что перекрыли воздух, опустили в воду и сказали: «Отращивай жабры, если хочешь жить».
***
— Я не выйду за него, — вилка некрасиво громко опускается на стол, твои пальцы всё ещё дрожат, и ты прячешь их под скатертью, стараясь не смотреть в лицо матери, в которое замешательство вцепилось мёртвой хваткой.
— Что, прости? — холодный и безразличный её голос пробирает до мурашек, но ты только проглатываешь комок страха, ощущая, как он разрывается в животе на частицы, они почти достигают глотки, желая заставить тебя пищать.
— Я не выйду за него, — повторяешь, чеканя каждое слово, и с особым интересом разглядываешь вазон.
Родители в какой-то степени даже рады, что ты не на них смотришь, потому что так не замечаешь, как они переглядываются, как почти раскрывают рты в изумлении. Ты ещё никогда не шла против них, никогда не перечила. Последний раз, может, это случилось в начальной школе, тогда тебе не купили какую-то красивую куколку, ты устроила истерику, расплакалась, а папа просто унёс тебя в твою комнату и сказал, чтобы ты спустилась, когда успокоишься.
Ты не смогла вывести их, как любых других родителей, отчаянными криками и слезами, тогда уже почувствовав, что таким образом от них ничего не добьёшься. Ещё позже ты поняла: послушание — лучшее оружие. Они люди неглупые, вредящих тебе вещей никогда не требовали, можно выполнять то, что они от тебя ждут, искать в этом плюсы и выгоду, а потом приходить и просить что-то желаемое, и они не откажут, потому что ангелам никто не скажет «нет».
Да, ты говорила, когда тебе не нравилось платье того или иного цвета, когда ты не хотела смотреть какую-то премьеру, когда тебя раздражала музыка, но ты не возражала, если дело касалось чего-то более серьёзного.
— Почему же, дорогая? — голос матери смягчился, и ты подняла голову, встречаясь с парой любопытных глаз.
— Я не хочу, — чувствуешь, как краснота от корней опускается к щекам. Сверху вниз — диковинным путём. — И не понимаю, я не вижу в этом никакого смысла! Неужели вы хотите потерять компанию? — ты глядишь на совсем молодого, по твоим меркам, отца, ему только сорок, твоя мама ещё моложе. Они успешны, и это не предел, ты не понимаешь, почему они поступают вот так.
— Милая, — в разговор вступает папа, и ты, почти прижав уши к голове, смотришь исподлобья на него. — Ты - наша единственная дочь, понимаешь это? — киваешь. — Да, ты просто золотце, но одна ты не удержишь всё в своих руках, как бы хорошо ты ни училась, это тебе не по силам, — хочется возразить, но тебе не дают вставить и слова, а вообще, отец только что сказал, что ты слишком слаба для его детища, и это по-настоящему обидно. Потому что ты его дочь. Ты. Если пожелаешь, то добьёшься чего угодно, почему они не видят в тебе этой силы? Почему сейчас ровняют с землёй? Почему не верят? — Это произойдёт не скоро, но произойдёт, я не собираюсь до конца жизни провести за рабочим столом. Мне хочется путешествовать с твоей мамой, хочется наслаждаться жизнью. Конечно, я мог бы отдать всё своему гендиректору, он смышлёный малый, но не думаю, что тебе понравится такой выбор.
Отец успокаивающе накрывает твою руку своей, покровительственно смотрит, а ты вырываешь ладонь, встав из-за стола, отравляешь обиженным видом всех в радиусе пяти метров. Гнев из-за того, что всё опять решили за тебя в вопросе, который касается больше всех именно тебя, и обида из-за неверия родителей смешиваются внутри в ядерное топливо.
— И вы хотите отдать её чужому мужчине, предварительно женив его на мне? Да как вы можете, — задыхаешься в собственных эмоциях, пытаешься ещё что-то сказать, но, в конце концов, убегаешь наверх, хлопая дверью и падая на собственную кровать.
Это удар ниже пояса. Ты могла отдать им всё, пожертвовать многим, как делала на протяжении двух десятков лет. Выбор школы и твоих родителей, где, с кем и когда ты проведёшь время, куда ты отправишься летом и с кем встретишься на Рождественских каникулах — всё это ты позволяла решать им, видеть в себе дополнение к их собственной жизни, вроде дорого клатча. Но никогда, никогда в своих мыслях ты не допускала возможности, что тебя, словно какую-то землю или имущество, вот так просто отдадут чужому мужчине, чтобы после ты стала уже его вещицей.
Трудно описать, что ты чувствуешь. Эта обида не разрывающая, она изгнивает тебя внутри, остаётся зажать нос и бороться со рвотными позывами.